Вдруг Тамара заметила, что отец смотрит мимо нее в одну точку и глаза у него то и дело закрываются.
– Устал? – спохватилась она.
Вот ведь – за разглядыванием изразцов, за едой, за разговором не заметила, как вечер настал.
– Да, – вяло кивнул отец. – Сплю мало, но ложиться приходится рано: к вечеру силы уходят. Раз – и нету их, сама видишь.
– Ну и ложись. – Она встала. – Я со стола уберу, потом к озеру пойду.
– Не купайся смотри.
– Вода холодная?
– Вода теплая. Только ночью здесь не купаются.
– Почему?
– Водяной утащит, русалка заворожит.
– Да?
Тамара с опаской посмотрела на отца. Все-таки восемьдесят пять лет… Она давно перевезла бы его обратно в Москву, да он категорически не соглашался.
– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, – усмехнулся он. И объяснил: – Русалки – не знаю, есть или нет, а водоворот можешь в темноте и не заметить. Я бы Огня с тобой отправил, да ты его боишься.
Это правда. Алабая Тамара боялась панически. Умом понимала, что он ее не тронет, наоборот, будет охранять как часть своего хозяина и дома, но какие-то инстинкты – видно, доисторические – лишали ее разума, стоило ей увидеть его гигантскую оскаленную морду и услышать утробный рык.
– Ты его на ночь не выпускай сегодня, – опасливо сказала она.
– Не буду.
Когда, убрав и помыв посуду, Тамара выходила из дома, то увидела, что отец еще не лег. Его резко очерченная фигура отчетливо видна была в освещенном окне мезонина. Он сидел, склонив голову, подперев лоб кулаком, и если бы попросили Тамару объяснить, что такое стоицизм, она указала бы на его твердый профиль.
Она постояла немного под окном, глядя на отца. Сердце у нее тоненько и болезненно вздрагивало. Вспомнилось – когда мама умирала, он держал ее за руку и никак не отпускал после того, как она перестала дышать, и невозможно было убедить его, что мамы нет уже на свете.
– У нее сердце бьется, я же слышу, – повторял он.
– Это он свой пульс слышал, – сказала потом Марина. – А думал, бабушкино сердце.
Почему именно это вспомнилось? Что-то происходит с ней сейчас. Всю жизнь Тамара знала: если что-то заканчивается, значит, обязательно начнется новое. А теперь все чаще понимает: нет, не обязательно…
Ей стало не по себе, и она постаралась отогнать эту мысль. Но мысль была такой отчетливой, такой ясной, что избавиться от нее было невозможно. А главное, Тамара знала, приметой чего она является – возраста, возраста! – и знала, в какой момент эта мысль пришла впервые: когда она почувствовала, как проходит, растворяется внутри ее, делается блеклой, прозрачной ее физическая тяга к мужу…
Тамара поежилась, подняла воротник вязаной кофты, застегнула пуговицу у ворота. Она сидела на берегу, на теплом еще валуне, но поднявшиеся над водой струи холода начали уже охватывать ее.
«Ничего это не значит! – сердито подумала она. – Мало ли что тело чувствует? Это ни о чем еще не свидетельствует. Мы и раньше этого могли бы с Олегом расстаться. И даже если оставить всё то за скобками… Разве я выходила за него замуж потому, что меня к нему физически тянуло? Да я об этом тогда вообще не думала».
Луна взошла над обступающим озеро лесом – огромная, темно-золотая. Побежала по воде сверкающая рябь. Все это выглядело так трепетно и нервно, так мало соотносился этот трогательный вид с Тамариными мыслями!
Но и луна, и озеро, и переливающиеся на воде золотые лунные блики были частью ее мыслей, и частью ее самой, и частью какого-то огромного целого, в которое умещались ее мысли и она сама, и в котором все это, очень маленькое, не теряло своего значения, как почему-то принято полагать, если речь заходит о Вселенной, о Боге или о мироздании.
Она думала о том, как выходила замуж, и огромная луна, сияя перед нею, помогала ее воспоминаниям.
Глава 14
Тамара считала пошлостью утверждение, что брак по расчету оказывается счастливым, если расчет был верным. Но следовало признать: у нее как раз тот случай, когда пошлость совпадает с реальностью.
Правда, расчета в буквальном смысле, как его обычно понимают банальные умы, в Тамарином замужестве не было. Хотя бы потому, что обстоятельства ее детства и юности были совершенно благополучными и необходимости рассчитывать каждый шаг не создавали. Семья была любящая, интеллигентная, обеспеченная, и то, как Тамара сама начала жить свою жизнь, тоже соответствовало критериям благополучия – в настоящем смысле, от слова «благо».
Из-за всего этого она могла бы, правда, вырасти книжной девочкой, каких большинство было на романо-германском отделении, где она училась, и таким образом сделать для себя опасным столкновение с действительностью. Но опасности этой она каким-то чудом избежала. Вернее, дело было не в чуде, а в том, что природная проницательность позволяла ей понимать действительность напрямую, в живом ее виде, а развитый ум исключал пустую восторженность.