Открылся Музей личных коллекций на Волхонке, папа достал ей приглашение на открытие, Олег был занят, она пошла одна – и вернулась в таком приподнятом настроении, что никак не могла уснуть. Ну и села от бессонницы за стол, и при свете ночника, карандашом, записала свои впечатления. Когда назавтра перечитала, то нашла написанное сумбурным, но не выбросила эти ночные заметки, а пошла в Библиотеку иностранной литературы и набрала французских и итальянских книг о художниках, картины которых увидела вчера впервые, потом попросила отца договориться о том, чтобы ей встретиться с Ильей Самойловичем Зильберштейном, который этот новый, невиданный для Москвы музей основал…
В результате всех этих действий Тамара написала про Музей личных коллекций заново, и получилась огромная статья, которую она положила в конверт и отправила в газету. При этом она немножко посмеивалась над собой: что это ей вдруг вздумалось, на открытии наверняка были журналисты от этой газеты, Зильберштейн не ей одной дал интервью, сходить в Иностранку труда не составляет, статью дилетантки даже читать не станут…
Статью не только прочитали, но и решили опубликовать, притом почти без сокращений. Когда ей позвонил, чтобы сообщить об этом, заведующий отделом культуры – хорошо, что она, хоть и посмеиваясь, телефон свой все же указала, – Тамару это потрясло так, как не потрясало, не волновало ни одно событие ее жизни. Это было самое настоящее счастье – не успех даже, а другое… Она сумела написать о том, что показалось ей важным, ее впечатления, изложенные на бумаге, воздействовали на незнакомых людей, и так сильно, что эти в глаза ее не видавшие профессиональные люди решили представить их другим людям, миллионам других людей… Миллионам! Могла ли она такое себе вообразить?!
Вот эта-то цепочка – от собственного сильного впечатления до возможности высказать его огромному количеству людей – оказалась таким новым и таким важным делом, что после этого каждый день жизни, который не был посвящен такому же по силе делу, казался Тамаре потраченным впустую.
Она приходила на работу и буквально физически чувствовала, как отсчитываются пустые минуты, бессмысленные часы. Ей было невыносимо скучно и не хотелось править чужие тексты после того как она поняла, что может писать свои.
Но может ли?.. Никто ей ничего не обещал. То есть никто, конечно, не запрещал ей пойти еще на какую-нибудь выставку или посмотреть какой-нибудь фильм, но любезный заведующий отделом культуры, до небес хваливший ее первую статью, никаких заданий ей вместе с тем не давал, а рецензию на фильм Абуладзе «Покаяние», на показ которого в Дом кино Тамара попала с огромным трудом, хоть и опубликовал, но сократил до небольшой заметки. Про «Покаяние» говорила вся Москва, и то, что такому заметному фильму отвели так мало места в газете, могло означать, что Тамара написала о нем неинтересно. Или причина в чем-то другом? Попробуй разберись!
Наверняка она понимала лишь, что вступает в сферу сложных отношений, интриг, столкновения амбиций, и успех ее в этой сфере совсем не очевиден. Оставить в таком шатком положении надежное редакторское место, в одночасье оказаться никем, и это при том, что… Тамара волновалась, грустила и не знала, как ей поступить.
Может, она и не стала бы делиться этими своими размышлениями с Олегом – он целыми днями пропадал на работе, домой приезжал только спать, потому что его завод переживал тяжелые времена, впрочем, как и все заводы в перестройку, – но странно было бы не показать ему статью про Музей личных коллекций, да и заметку про «Покаяние» тоже.
Он прочитал обе газеты в кровати перед сном и сказал:
– Увлекательно.
Такая оценка удивила Тамару. Она считала, главное в ее статье другое – неожиданность оценок, например. Обстоятельность, быть может. Но увлекательность?..
Она спросила, почему он отметил именно это.
– Потому что до конца дочитал, – ответил Олег. – Чтобы человек на тебя потратил свое свободное время, особенно когда его мало, – это, знаешь, сильно надо постараться. А у большинства, как бы ни старались, все равно не получится. Тем более мне про искусство в принципе не очень понятно и не сказать чтобы интересно. Но я все понял, во-первых, и оторваться не мог – в-главных. Мало кто может так написать, – повторил он. – Думаю, считаные единицы.
Точно так же он говорил ей про ленивые дубы – то же зерно неожиданности было в его словах, и точно так же будили они воображение.
И словно яркий свет озарил от его слов Тамарино сознание, позволив ей отчетливо увидеть происходящее с нею.