Зарплата ее, правда, не потрясала воображение, но зарплата никогда не играла для нее решающей роли. Так уж сложилась ее жизнь, что о деньгах она могла не думать. В результате такого хода своей жизни Тамара приобрела способность относиться к деньгам без вожделения и уверенность в том, что, случись ей оказаться в бедности, это не вызовет у нее отчаяния так же, как не вызывает эйфории нынешний достаток.
Наличие денег прояснило ее жизнь, позволив понять банальную, но верную формулу: ценно только то, что не имеет цены. В ее работе не имело цены то, что она почувствовала, написав первую статью: возможность силой своего впечатления вызывать то же впечатление у других, незнакомых ей людей, меняя их представление о том, что в жизни важно и что неважно.
Спектакли, которые она ехала смотреть в Нормандию, Тамара считала делом, безусловно, важным, что бы и кто бы на этот счет ни думал. Они определяли собою театральную картину ближайшего будущего, и не так уж часто удавалось увидеть все это будущее разом, чтобы упускать такую возможность.
Главред Солнцев подписал командировку с демонстративно кислым видом, но не подписать все-таки не решился: Ивлева ездила на этот фестиваль уже десять лет, и ему трудно было бы объяснить ей, почему газете стали неинтересны европейские театральные дебюты.
Если бы командировку не подписали, Тамара поехала бы в Нормандию за собственный счет. Но Солнцеву об этом знать было не обязательно.
– В нестыковке ваших, Тамара Васильевна, интересов с интересами большинства населения, конечно, есть своя прелесть, – заметил он, отдавая ей листок с подписанным приказом. – Но газета у нас массовая все же. Так что вы уж там хоть побольше внимания нашим уделите.
– Это же не футбол, – пожала плечами Тамара. – Национальные сборные туда никто не посылает. Государственного финансирования нет. Каждый театр представляет лично себя на спонсорские деньги.
– Не скажите, – возразил главред. – Противостояния культур никто не отменял.
«Кто его учредил в твоей голове, это противостояние? – подумала Тамара. – И как же быстро оно там снова угнездилось!»
Но произносить это вслух она не стала. Границы возможного ей понятны. Солнцев на ее территорию не лезет. Ну и она не собирается учить его жизни. К пятидесяти годам уж что выросло, то выросло.
Тамара прошла через большую редакционную комнату. Ее стол был в дальнем от входа углу, у самого окна. Когда редакцию решено было переоборудовать под опен спейс, когда ломались перегородки между комнатушками отделов, раскрывались и красились в яркие цвета трубы коммуникаций, все старые сотрудники сердились, а ей нравилось это преображение, и даже очень. Особенно разноцветные трубы радовали – она любила такие решения. Когда-то ездила в командировку на Чукотку, там ей рассказывали, как жители Анадыря возмущались из-за того, что их серые пятиэтажки вдруг выкрасили оранжевой, зеленой и бирюзовой краской, хотя даже объяснить не могли, почему им так дороги унылые бетонные стены. Тамаре не хотелось уподобляться тем, возмущавшимся, но и бравировать своей раскованностью она тогда не стала – зачем ставить коллег в неловкое положение? В конце концов все привыкли к новому устройству редакции, и ничего особенного в ее отношении к этому, значит, не было. А пока все шумели, она выбрала для себя вот это уединенное местечко у окна.
С тех пор прошло почти пятнадцать лет. Тамаре не верилось, что все эти страсти по опен спейс вообще кипели. Она стала другая, жизнь стала другая, и не понимает она уже, осталось ли в жизни что-нибудь, способное вызвать страсть.
К своему столу Тамара подошла только затем, чтобы забрать диктофон. Забыла его здесь еще в июне, когда прямо в редакции пришлось расшифровывать срочное интервью, которое взяла на Московском кинофестивале. А потом погрузилась в махринское лето, и диктофон в нем был нужен не больше, чем космический корабль.
Она открыла ящик стола, вынула оттуда диктофон – не забыть поменять батарейки, наверняка сели – и, поколебавшись, убрала в стол фотографию, стоявшую рядом с монитором. Фотография была закреплена на проволочке, торчащей из стеклянной призмы. Внутри призмы посверкивала эмблема ТЭФИ; Тамара не помнила, на какой из церемоний подарили, она ходила на все.
На блекловатой, сделанной еще на «мыльницу» фотографии, Тамара с Олегом и Мариной были сняты втроем. Стоят у входа в зоопарк, Маринке семь лет, она радуется, Олег смотрит обреченно, но безропотно – терпеть не может всех этих слонов и енотов, но ради дочкиной радости готов провести день в их обществе, – а Тамара бемятежна, потому что жизнь идет так, как должна идти.