– У нее были бородавки?
– У нее как раз не было. А у всего нашего класса, третьего «А», вдруг обнаружились. И мы всем классом пошли к этой Глашеньке, она их гречкой выкатывала, что-то такое. А эта моя любимая Нина потом полдня рыдала из-за того, что ей не досталось счастья быть как все. Я ее пытался успокоить – у меня же тоже ни единой бородавки не нашлось, и ничего, не плачу. Но это ее совершенно не утешило. Наоборот, она стала смотреть на меня с подозрением. Естественно, вскоре мы расстались.
– Почему естественно? – улыбнулась Марина.
– А зачем тратить время на завоевание женщины, если она явно не отвечает взаимностью? Я довольно рано это понял. И вы правильно заметили, это довольно жестко.
– И довольно распространенно.
Андрей ничего не ответил. Видимо, не посчитал ее наблюдение существенным.
– Глашенькин сын уехал в Ленинград, – сказал он. – Закончил университет и стал театральным критиком. Она такой странный выбор профессии вряд ли одобряла, но всегда надевала очки, когда читала газеты с его рецензиями. Ни в каких других случаях ей очки не требовались. Рассказывала, что ее отец до старости белке в глаз попадал на охоте, и она может. Ну как, легче вам?
– Да, – ответила Марина. – Спасибо.
– За что?
– На добром слове.
Они проехали через Александров. Не было еще и полуночи, но городок будто вымер. Дома казались темными воздушными ямами. Были освещены только белые стены Александровской слободы вдалеке.
– Как называется эта ваша деревня? – спросил Андрей. – Какое-то интересное название.
– Махра, – ответила Марина.
– Да, я запомнил, что-то из жизни курильщиков. Но не Самокрутка же, думал.
Марина засмеялась.
– В Махру Иван Грозный однажды ночью приходил, – сказала она. – Он в Александров из Москвы с обозом ехал. Хотел переночевать, но его не пустили.
– Почему?
– Решили, что добрый человек ночью не попросится, а царь он или не царь, кто его в темноте разберет.
– Резонно. Этот ваш Василий Пименович тоже из Махры?
– Ага.
– Характеры мало изменились за последние пятьсот лет.
– Знаете, мне больше нечего вам рассказать, – с некоторым удивлением сказала Марина. – Ничего существенного не вспоминается.
Грустно было это сознавать. Мама наверняка вспомнила бы что-нибудь из своих поездок, а если не из поездок, то из книг, или из спектаклей, или картину какую-нибудь вспомнила бы – все это волновало ее сердце и разум, а значит, запоминалось. А ее, Марину, все это не волнует, а лишь интересует, не более, потому и не вспоминается сейчас…
Собственная жизнь снова показалась ей пустой, лишенной чего-либо значительного.
– Не страшно, – сказал Андрей. – Существенное к слову и не вспомнишь. А ерунду всякую зачем вспоминать? Это я вам и сам могу рассказывать хоть всю дорогу.
– Ерунда всякая – это, например, что?
– Например… – Андрей на секунду задумался. – Вот, например, однажды меня позвали на озеро Нарочь ловить угрей. Угри – это рыбы, а озеро Нарочь недалеко от Минска, – уточнил он.
– Я знаю.
Неприятное ощущение своей никчемности исчезло. Марине стало как-то даже весело.
– Хорошо. Тогда дальше. Приехал я вечером, рыбалка, сказали, позже будет, а давай выпьем пока. Ну, в чужой монастырь, как убедился Иван Грозный, со своим уставом не ходят…
– Махру он сжег потом, – вставила Марина.
– Я никого сжигать не стал, а сел выпивать вместе с хозяевами в шалаше у сторожа. Там гороховое поле было, при нем и сторож. Пью и слышу снаружи странный хруст. Мерный такой. Вышел из шалаша и увидел картину, которую не забуду никогда.
– Почему?
– По странности ее. По всему полю стоят на хвостах угри и едят горох.
– Ой! Я бы испугалась.
– Да нет, это было не страшно. А вот именно странно. Фантасмагорично.
– И что дальше было?
– Собирали угрей в ведро. Такая, оказывается, рыбалка. Они выползают из озера и по вечерней росе ползут к полю есть горох. На тропинку кладут канат, они его переползти не могут, потому что у них слизь стирается. Их с каната собирают и часть обратно в озеро бросают, часть коптят.
Марина поежилась и сказала:
– Удивительная история!
– Рад, что пригодилась.
– Для чего пригодилась? – не поняла она.
– Чтобы отвлечь вас от мрачных мыслей. Для того такие истории, собственно, и нужны.