— А кому сейчас легко? – очень по-русски высказалась Сельма, хлебая пиво после очередного концерта. Она стала часто выпивать, снимая нехитрым способом напряжение. Она уставала больше остальных – весь концерт поддерживать ритм, не покладая рук в прямом смысле слова, и крепким парням непросто. Фини тоже утомилась: она всегда на виду и выкладывается по полной, но она этим живет. Бэки беспрестанно разминала затекшее от басухи плечо и стала сильно сутулиться. Нора засыпала в любом положении и в любое время.
Ефинда алкоголем не баловалась – связки берегла. А вот Сельма и Нора выпивали часто и еле добирались до кроватей после концерта и следующего за ним возлияния. Понять можно всех, как однажды решила для себя Инга. Всех и все, а если и не поймешь, то принять можно. Ей и самой часто хотелось залиться, чтобы моментально отключиться и не видеть ничего до следующего выхода на сцену. Но такой образ жизни быстро опротивел – не потому, что просыпаться больной мало кому нравится, но потому, что теряешь ориентиры и не понимаешь, чем и зачем вообще живешь. Жизни не видишь – только сцена, спиртное, сон, а на следующий день то же самое. Превращаешься в робота, в батрака или в синтезатор только иной формы и одушевленный. Порой ей страшно было думать – а что если гастроли по стране состоялись бы? Эти пустячные разъезды еле выдержала, о большем и говорить не стоит. Не для нее это, не такой образ жизни ей подходит. Все реже представлялась возможность позвонить Игорю, говорить было лень, да и что сказать? Чёс, а денег ни шиша. Пора домой. Мучительно пора.
Она обсудила это с Фини. Та, разумеется, не стала препятствовать. Когда все закончится – езжай домой, не вопрос. Осталось недолго.
Однажды, гуляя по коридору клуба, где они через полчаса собиралась играть, Инга наткнулась на Мракобеса. Вот так встреча! Они даже обнялись, хотя никогда прежде этого не случалось. Они вообще мало общались, но, разумеется, Инга не сомневалась, что Мракобес хороший парень, хотя не знала, почему так решила. Вид у него был уже менее изможденный, чем пару недель назад – видимо, привык к смертельной усталости.
— Домой-то не собираешься? – спросила она.
— Даже не знаю, — туманно ответил ударник, — мне здесь играть нравится, сама понимаешь… но скучаю страшно. Да и вообще, чужие люди, хоть и хорошие.
— Да, я тоже чувствую, что загостилась. Наверное, рвану домой на следующей неделе, когда Фини разгребется с концертами.
— Не пропадай, возможно, составлю компанию! – весело сказал Мракобес. – Звони, ладно? Я пока только на репетициях, концертами не грозят – отыграли уже кучу.
— А сейчас играть не будешь? – удивилась Инга.
— Нет! Я послушать пришел.
Неужто еще не устал от музыки?! Она бы сейчас с большим удовольствием посидела в тишине и в одиночестве.
Домой они отправились вместе. Инга думала, Мракобес в последний момент откажется, решив, что ему есть, что терять. Разумеется, так оно и было, но тоски по родине это не пересилило. Грустно было прощаться с Ефиндой и Сельмой. И еще с некоторыми ребятами, с которыми успела познакомиться здесь. И так странно прощаться навсегда – никто не сомневался, что они больше не увидятся, хотя в жизни бывает всякое.
— Что-то ты сегодня задумчивая, — констатировал Игорь.
— Сама не знаю, — ответила Инга, не отворачиваясь от плиты, — сны покоя не дают.
— Может, нелучшее душевное состояние? – предположил он, садясь за стол.
— Все вроде хорошо, — отозвалась она, выкладывая яичницу на тарелку, — а если даже и нелучшее – ума не приложу, как улучшить. Наверное, глупости.
— Или общечеловеческая сущность – всегда мы чем-то недовольны, — она слышала, как он улыбается, — я в кои-то веки доволен всем. Если бы с тобой все было в порядке, я был бы до неприличия счастлив.
— До неприличия счастлив, — эхом откликнулась Инга, ставя перед Игорем тарелку с яичницей, — разве можно быть счастливым до неприличия?