В его улыбке было столько нежности и грусти, что она чуть не заплакала. Ей хотелось закричать: поедем со мной, мне так спокойнее! Но в качестве кого и на какие деньги? Нет, это глупо – даже заикаться об этом, только душу травить себе и ему. Вместо этого она прошептала:
— Не забывай меня, пожалуйста. Я же не навсегда уезжаю, но когда вернусь – не знаю. Звони мне, пиши. И я буду звонить… обязательно.
— Конечно, я же теперь знаю твой телефон, — улыбка его получилась грустной и недоверчивой. «Ты не вернешься», — прочла в ней Инга и хотела тут же переубедить, но как переубеждать в невысказанном?
В день отъезда ее провожали только родители. Само путешествие Инга помнила смутно: аэропорт, таможня, самолет, машина, люди, непонятная речь, чужие места.
— Ты засыпаешь или просто о чем-то задумалась? – Игорь выдернул ее из нахлынувших воспоминаний, коснувшись руки. Порой казалось, они могли вовсе не говорить – взглядов и прикосновений вполне достаточно.
— Нет, не сплю, — засмеялась она, — вспомнила, как мы с тобой познакомились.
— А, да… веселая история была! – согласился он и тоже засмеялся. – Кто бы мог тогда подумать, чем все закончится…
И оба расхохотались.
— Хотя, думается мне, все только началось, — он зевнул, — ты как хочешь, а я пойду, посплю, замерз уже.
— Иди, я еще немного посижу.
Чужая страна, чужие нравы и люди, а дома Игорь. Из плюсов Инга сразу выделила для себя два: возможность заниматься любимым делом и отдохнуть от русской речи. Именно речь (примитивная и матерная) раздражали ее больше всего. Она не помнила, когда в последний раз шла по улице или ехала в автобусе без плеера. А здесь речь совсем другая и дело не в том, что она непонятна – уже через пару дней нахватались местных словечек и стали понимать самое простое. Дело в мелодике, в интонации, в манере произнесения. Язык хоть и показался ей грубоватым – не такой, как немецкий, — но удивительно мягкой была сама речь.
— А я вообще забугорный базар только в кино слышал, — буркнул Тимур, — заграницей ни разу не был.
— А я был, но не в тех краях, — ответствовал Мракобес, — в Греции с родичами отдыхали.
Круза они не встретили, поэтому вокалиста пришлось искать из местных. Этим занялся привезший их сюда швед. Так и появилась Ефинда. Разумеется, Мракобес незамедлительно влюбился в красивую шведку, а поскольку языка не знал и по-английски объяснялся из рук вон плохо, то обожание его ограничилось красноречивыми взглядами и жестами. Ефинду новый воздыхатель веселил. Похоже, к воздыхателям ей не привыкать, и относилась она к ним с изрядной долей цинизма.
— Было б на кого западать, — не понял товарища Тим, — она как белый гриб среди поганок. В России на нее бы никто внимания не обратил.
Шведы оказались совсем не такими, как русские, и, разумеется, дело не только во внешности. Деловые отношения и все, никакого чая на репетициях, никаких посторонних разговоров с ними не получалось, хотя попадались и более общительные люди. У Инги с Ефиндой отношения сложились – после репетиций они часто заходили в бар выпить пива и поболтать.
— Я сперва подумала, что ты из Италии, судя по внешности, — прищурилась вокалистка, — русских вроде от нас не отличить…
В одно из таких доверительных заседаний она предложила Инге поиграть в ее собственной группе – чисто женской. Хоть команда и существует давно, ими никто не интересовался.
— Материального стимула не обещаю, — покачала белокурой головой Фини, — но опыт не помешает. Девчонки хорошие, музыканты классные, так что думаю, сыграемся.
А почему бы и нет? Время есть, можно его с пользой провести…
Так и познакомилась она с Норой, Сельмой и Бэки. Девчонки действительно хорошие и музыканты невероятные, особенно Ингу потрясла Нора, гитаристка. Девушек-гитаристок в принципе немного, а уж Инга и вовсе ни одной не встречала. Да еще таких – зеленоволосых, в пирсинге и татухах. Сельма – барабанщица – оказалась самой веселой участницей коллектива и сразу потянулась к Инге, но по-английски говорила с трудом, и ей требовалось много времени подобрать нужные слова и связать их в предложение. Работа мозга отчетливо проступала на ее почти детском лице и незамедлительно выражалась в жестах, а улыбка не сходила с губ – казалось, она сама над собой смеется, хотя бы потому, что так плохо говорит. Инге ужасно нравилось смотреть, как Сельма размахивает руками, смотрит в потолок, будто силится там прочитать забытые английские слова и при этом улыбается, медленно и почти по слогам произнося какую-то фразу. Иногда она не договорила, заходясь в приступе хохота, но Инга ее понимала.
Поскольку работы у клавишника в группе не так уж много, Инга успевала и там и сям. Однако уже через несколько недель сделала для себя пару неутешительных выводов: во-первых, швед, еще привозя их сюда, говорил, что ему нужны гитарист, клавишник и ударник, а не группа целиком. Скоро он рассортирует их по разным проектам. Пока им просто дают возможность освоиться и разыграться, показать себя – рядом постоянно толкутся люди с лейбла и менеджмент. Во-вторых, самой Инге группа Ефинды начала нравится больше ее собственной. Точнее, группы Тима – она никогда не считала себя полноправным участником. Фини проявила себя выдающимся организатором и прирожденным лидером. И как у них все хорошо! Никто не впадал в амбицию – все делились идеями, каждую отрабатывали, ко всем относились с вниманием и уважением, играли много. Атмосфера всегда веселая, дружелюбная. Инга даже забыла, что она приехала из другой страны, что эти люди говорят на непонятном языке (между собой они часто общались на шведском, а потом Фини передавала Инге суть). Она забыла, что едва знает этих девчонок, что друзьями они никогда не были и вряд ли станут. Когда она играла с ними, ей было все равно, кто они, откуда, на каком языке говорят и во что верят, о чем мечтают и чем живут. Музыка связывала их незримой нитью и создавала из них единый организм, подчиненный неведомым законам. В музыке они становились единым целым, не теряя при этом индивидуальности.
Инга не успела поделиться своими выводами с ребятами: они уже пристроились кто куда и, похоже, сами этого не заметили. Тим играл в прогрессивной команде, а Мракобес стучал у блэкушников, которые его буквально на руках носили. Никто никому ничего не говорил – все успевали пахать на два фронта, но чувствовалось, что репетиции стали вялыми, отдачи все меньше и обнаружилась нехватка идей. Русские идеи утекли в шведскую музыку, и никто не вздыхал по этому поводу.