Разговор с Тимуром не касался этой темы, однако неведомой тропой вышел на нее. Тима нередко пробивало на откровенность. Он легко выкладывал, что на душе наболело, пел свои песни любому и каждому, и, наверное, в глубине души считал себя гением, непризнанным из-за тупости окружающих. Инге порой казалось, он находил изощренное удовольствие в обсуждении своих несчастий – смотрите, мол, какая у меня жизнь тяжелая, какой я страдалец, но даже в таких условиях таланты не загнулись! Инга не помнила, чтоб он хоть раз спросил, как у нее дела, хотя выслушать умел, но в душу не лез. Нельзя сказать, чтобы он напрашивался на сострадание или вызывал жалость своими рассказами: пожалеть куда проще, чем мучиться виной за собственное благополучие. Даже если оно мнимое, на фоне излияний Тима любая жизнь казалась верхом совершенства. Поначалу доверительность Тима приводила Ингу в шок, потом стала привычной а, в конце концов, начала раздражать. Не с ним одним Инга довольствовалась односторонним общением. Многие выливали на нее все беды, интересуясь ее жизнью лишь формально. Да что у нее за проблемы, руками разведешь!
Однако Тим чуткий – в этом она убедилась давно. И, разумеется, доверять кому попало он тоже не стал бы – не собирал же он друзей специально, чтобы поплакаться! Нет, доверительность всплывала тет-а-тет, и, в принципе, он готов был выслушать кого-то в ответ.
— Мне порой интересно, как много ты о себе замалчиваешь и что именно? Так дорожишь своей свободой, так боишься кого-то в душу пустить? Сколько лет тебя знаю, и хоть бы одну твою песню услышал. Ты за них так цепляешься, будто они – брестская крепость.
Инга помедлила с ответом, хотя… был ли задан вопрос?
— Эти стены – единственное по-настоящему мое в жизни. Остальное мне не принадлежит, я чувствую себя в безопасности только в одиночестве, — зачем она говорит ему это? — У тебя ко мне претензии?
— Никаких. Просто порой казалось… — он постучал пальцами по столешнице, — порой казалось, тебе неуютно, тебя вообще нет рядом. Пришла, отыграла и ушла. У тебя своя жизнь, о которой никто ничего не знает, но которую ты считаешь более важной, чем все, что мы тут делаем. В плане музыки – я твои вкусы знаю и всегда хотел, чтобы ты их реализовывала и развернулась во всю ширь, но ты спрашиваешь: как ты себе представлял эту песню, какой тембр ты хотел бы тут услышать?
— Разумеется, это же твоя песня! – развела руками Инга.
— Но ты-то мне не указываешь, как гитару настраивать!
— Если б ты играл мою песню – указала бы.
— Вот именно – твое, мое. Признайся, у тебя никогда не было ощущения, что это наше. Наша группа наша песня, наше общее дело.
— Это твоя песня, которую играет наша группа – не понимаю, что такого страшного закреплять авторство?
— Ничего, — отозвался Тим, — я про ощущение. Ты чувствуешь себя аутсайдером или сессионным музыкантом – вот в чем беда. Я прав? Ты как-то сказала: ты меня пригласил, ты и выгонишь. А самой тебе все равно, что тут творится, что играть, как играть… потому что у тебя есть свое, куда посторонний носа не сунет, ногами грязными не протопчет и слова не скажет. И это свое для тебя значит больше чем… — он пристально посмотрел ей в глаза, — даже не группа. Наверное, больше, чем жизнь.
Как близко Тим подошел к истине! Ничего тайного или постыдного он не открыл, никакой обличающей правды, ничего, что хотелось бы скрыть – просто удивительно, что он вообще об этом думал.
— Как бы мы ни собачились – ты не вникала, а чаще уходила. Я, знаешь ли, не считал себя лидером, хотя фактически был им. Все высказывали свои идеи – пусть одновременно и на повышенных тонах, но таков творческий процесс. А твои идеи мне хотелось услышать больше остальных, но куда там! Нет, не подумай, это не претензии – я просто хочу понять… может, я что-то не так делал, или ты со всеми так общаешься? И с Альвсен и с ее девчонками. Просто скажи, что не так – у меня все из рук валится, я не знаю, как дальше со всем этим…
Инга пристально посмотрела на Тима, и ей почему-то стало его жалко. Он будто съежился и казался таким беззащитным и одиноким, таким чужим здесь, что при взгляде на него сжималось сердце. Может, он все время ждал ответной откровенности, а она молчала, думая, что никого это не интересует кроме нее самой? Может, ему важно было знать, чем она живет и как, но он не спрашивал, боясь казаться навязчивым? Может быть, его собственные россказни служили наводкой для общей темы? Нет, не надо грузить себя тем, что все равно останется домыслами. Какой смысл?
— Все хорошо, Тим, — наконец сказала она, — не знаю, что ты делаешь не так, на мой взгляд, все идеально. Ты молодец. Я редко встречала таких лидеров – мудрых и понимающих. Все чаще попадались амбициозные недоумки, которые мнили себя великими, являясь никем.
Он молчал. Инге казалось, она произнесла целую речь. Что еще сказать? Что с Фини общение совсем другое? Но кто разберет, почему… они девчонки, к тому же шведки – это иной коллектив, нежели русские парни.
— Молодец… — эхом отозвался Тим, сцепив пальцы и глядя куда-то в пустоту, опустив голову. – Я так хотел, чтобы это была наша группа, чтобы всем было хорошо, чтобы играли с удовольствием, чтобы все идеи реализовывались внутри коллектива. Разве я многого хотел?
Неизвестно кому он задал этот вопрос – Инге или самому себе. Что ответить она не знала, но, чуть помедлив, сказала:
— Когда мы вернемся, соберемся снова, все кроме Круза, конечно, но потеря невелика. Мракобес вернется, я не сомневаюсь. И все будет хорошо. Пусть не как раньше, а по-новому. Возможно, в этом главный смысл поездки…
— А ты вернешься?
Резкий переход немного обескуражил, но ответила она сразу:
— Естественно.
Ясно, как никогда: если Тим и задумает мутить кадровые перестановки, Инга будет последней, кого они коснутся. Он готов терпеть все – ее замкнутость и песни на стороне, пофигизм, креативную сдержанность, если можно так выразиться, но держаться за нее будет до последнего. А что должно быть последним? Разругаться вконец? Этого она себе не представляла – музыкально они так друг друга понимали, что даже разногласия казались невозможными, не говоря уже о ссорах.
— Тим, у тебя все будет хорошо, поверь мне, — наконец сказала Инга, не зная толком, к чему относится эта реплика, и зачем она вообще произнесла ее, — ты так долго шел к этому, ты практически сделал невозможное, согласись. У тебя есть дело всей жизни. Многие отдали бы половину никчемных дней, чтобы узнать, каково же дело их жизни, и есть ли оно вообще.
— Все-таки хорошо, что мы, наконец, поговорили, — тихо произнес Тимур.
— Хорошо, — согласилась она, — а на счет песен моих — это не стена. Это дверь.
Она почувствовала, что именно сейчас Тим готов ее выслушать и способен все понять. И выдала свои мысли по этому поводу – так же, как немногим ранее делилась ими с Игорем. Он понял – или искусно притворился. Да и так ли это важно? Некоторые вещи нужно просто знать, а понимаешь их со временем.
— Ну что ж, раз так у тебя все сложно… — Тим расцепил пальцы и опять посмотрел на нее, улыбнувшись.
— Ты не обижаешься, что я с тобой не еду?
— Ерунда какая! – он махнул рукой и стал медленно вырастать из кресла. – Пора мне. Готовится к отплытию, так сказать. А тебе удачи во всем.
Странно заканчивать разговор вот так. Как-то резко или обрывочно. А может, действительно пришло время его закончить…
— Но все-таки надеюсь когда-нибудь услышать эти песни, — надевая куртку, сказал Тимур, — может, я ничего не пойму о твоем мире, но мне интересно.
Много лет назад, когда эти песни только появились, Инге было проще раскрыться и сыграть их кому-то. Сейчас даже дурно делается при мысли, что кто-то это услышит. Если б можно было отдать диск и не переживать всего снова! Но музыка висит в воздухе, поэтому переживать приходится: по сотне раз влюбляться и умирать, воскресать и вновь дышать через боль. Сотый раз знакомые образы мелькали перед внутренним взором, относя душу к памятникам прошлого. В такие минуты она завидовала Игорю – нарисовал и распрощался с надоевшим образом.
Она хорошо помнила, как Тим скрылся за стеклянной дверью кафе и почти сразу его закрасил дневной свет. Это мгновение длилось и длилось, будто кто-то специально останавливал время. Инга смотрела ему вслед, пока Тим не пропал из виду окончательно. Будто впервые видела его длинные волосы и кожаную куртку. Или боялась не увидеть впредь…