— Жеребец возбужден. Я купил его на рынке всего две недели назад. Фракийских кровей, крупная кость, дикарь, но он прелесть. Хотели бы вы увидеть его?
— Я люблю лошадей, — сказала Клавдия. — Пожалуйста, покажите его мне.
Они шли к конюшням, и Антоний велел десятнику, маленькому, словно усохшему рабу Египтянину, вывести коня для демонстрации в большой загон. Чтобы полюбоваться зрелищем, они прошли на галерею, и уселись в гнездо из подушек, обустроенное для них рабами. Клавдия не преминула заметить, как хорошо вышколены и прилежны слуги Антония Гая, как они предугадывали каждое его желание, ловили каждый взгляд. Она выросла среди рабов, и все знала о трудностях, которые они могли доставить. Когда она сказала ему об этом, он заметил:
— Я не наказываю своих рабов кнутом. Когда есть проблемы, я убиваю одного из них. Это призывает к послушанию, но не ломает их дух.
— Я думаю, что у них замечательный дух, — кивнула Клавдия.
— Это не так легко обращаться с рабами — укротить жеребца намного легче.
Тем временем, служители привели жеребца в загон, огромного желтого зверя с налитыми кровью глазами и пеной на губах. На голове его была надета узда, и все же два раба, повисшие на уздечке едва могли удержать его, встающего на дыбы и вырывающегося. Он протащил их до середины загона, а затем, когда они отпустили его, отбежал подальше, и повернувшись к ним, взвился на дыбы и ударил на них копытами. Клавдия рассмеялась и захлопала в ладоши от восторга.
— Он великолепен, великолепен! — воскликнула она. — Но почему он полон такой ненависти?
— Разве вы не понимаете?
— Я думала, что он будет проявлять любовь, а не ненависть.
— Спариваться. Он ненавидит нас, потому, что мы удерживаем его от того, что он хочет. Хотите посмотреть?
Клавдия кивнула. Антоний сказал несколько слов стоящему на небольшом расстоянии от них рабу, и мужчина побежал к конюшне. Кобыла была каштановой масти, гибкая и нервная. Она бежала через загон, и жеребец кружил, чтобы отрезать ее. Но Антоний Гай не смотрел на них; его глаза были устремлены на Клавдию, которая была покорена сценой разыгрывающейся перед ней.
X
Посредством принятия ванны, бритья, употребления парфюма, легкого умащения волос маслом и их изящной подзавивки, в свежей к трапезе одежде, Гай вошел в папоротниковую комнату выпить бокал вина, прежде чем позовут к ужину. Папоротниковая комната Вилла Салария сочетала розового цвета финикийскую плитку с тонко тонированным, бледно — желтым стеклом крыши. В результате в это время суток был нежное свечение замирающего солнечного света, который преобразовал темные папоротники и тяжелолиственные тропические растения в фантазию. Когда Гай вошел, Юлия была уже там, сидя на алебастровой скамье, по обе стороны от нее, расположились ее маленькие девочки, озаренные последними лучами солнца, ласкового и доброго. Сидящая в своем длинном белом платье, с темными волосами, искусно уложенными вокруг головы, обвившая руками обеих своих детей, она была воплощенной картиной Римской матроны, любезной, спокойной и достойной; и если бы ее поза не была столь явно и по- детски наиграна, она бы вполне естественно, напомнила Гаю каждую картину, изображающую мать Гракхов, которую он когда- либо видел. Он подавил порыв зааплодировать или сказать, — Браво, Юлия! Было слишком легко унизить Юлию, ибо ее притворство всегда было жалким, враждебным никогда.
— Добрый вечер, Гай, — она улыбнулась, прекрасно сочетая моделируемое удивление и истинное удовольствие.
— Я не знал, что ты здесь, Юлия, — извинился он.
— Но я здесь. Здесь и позволь мне налить тебе бокал вина.
— Хорошо, — согласился он, и когда она начала отсылать девочек прочь, запротестовал:
— Пусть они остаются, если хотят.
— Им действительно время ужинать. Когда дети ушли, она сказала, — Подойди и присядь рядом со мной, Гай. Садись рядом со мной, Гай. Он сел, и она налила вино для них обоих. Она коснулась своим стаканом его и выпила не сводя с него глаз. — Ты слишком красив, чтобы быть хорошим, Гай.
— У меня нет никакого желания быть хорошим, Юлия.
— А чего ты желаешь Гай, ну чего?
— Наслаждения, — ответил он откровенно.
— И это становится все труднее и труднее, таким молодым, как ты, не так ли, Гай?
— На самом деле, Юлия, я не выгляжу уж очень печальным, не так ли?
— Или особенно счастливым.
— Роль девы — весталки, Юлия, тебе не очень к лицу.
— Ты гораздо умнее, чем я, Гай. Я не могу быть столь же жестокой, как ты.