Еще до того, как она закрыла за собой дверь, Цицерон кивнул в сторону изножия своей кровати, чтобы она уселась там — вопрос необходимости, поскольку другого удобного места для сидения, в комнате не было, — и затем продолжил свою работу. Она закрыла дверь и села на кровать.
Что дальше? Это было одним из чудес молодой жизни Елены, что не было двух мужчин, пытающихся сблизиться с женщиной одним и тем же образом. Но Цицерон не пытался сблизиться с ней, и после того, как она просидела там четверть часа или около того, она спросила:
— Что ты пишешь?
Он вопросительно посмотрел на нее. Вопрос был поверхностным; это было начало разговора, а Цицерон хотел поговорить. Как и многие молодые люди его типа, он постоянно ждал женщину, которая поняла бы его — что означает женщину, которая бы правильно питала его эго, и он спросил Елену:
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что я хочу знать.
— Я пишу монографию о рабских войнах, — скромно заявил он.
— Ты имеешь в виду их историю? Это было время, когда входило в моду, среди высокопоставленных джентльменов, в часы досуга предаваться историческим запискам, и многие новоявленные аристократы деловито манипулировали ранней историей, чтобы их родословная и великие события могли соединиться правильно.
— Не историю, — серьезно ответил Цицерон, устало и пристально глядя на девушку, манера, с помощью которой он мог произвести впечатление о честности и целостности; несмотря на процесс собственного притворства. — История должна включать хронологию. Меня больше интересует феномен, процесс. Можно, посмотрев на те кресты, на те знаки наказания, выставленные вдоль Аппиевой дороги, увидеть только трупы шести тысяч человек. Можно заключить, что мы, Римляне, мстительные люди, и недостаточно сказать, что мы справедливые люди, ссылаясь на необходимость справедливости. Мы должны объяснить, самим себе, логику этой справедливости. Мы должны понять. Недостаточно, чтобы старик сказал delenda est Carthago. Это демагогия. С моей стороны, я хотел бы понять, почему Карфаген должен быть разрушен и почему шесть тысяч рабов должны быть преданы смерти таким образом.
— Некоторые говорят, — улыбнулась Елена, — что, если их всех сразу выбросят на рынок, некоторые очень респектабельные состояния были бы уничтожены.
— Немного правды и много неправды, — ответил Цицерон. — Я хочу видеть дальше поверхностного суждения. Я хочу увидеть смысл восстания рабов. Заблуждение стало великим Римским развлечением; я не люблю обманывать себя. Мы говорим об этой войне и о той войне, великих кампаниях и великих генералах, но никто из нас не хочет даже прошептать о постоянной войне нашего времени, которая затмевает все остальные войны, рабская война, восстание рабов. Даже заинтересованные генералы молчат. Нет славы в рабской войне. Нет славы в завоевании рабов.
— Но, конечно, не должны быть такие последствия.
— Нет? И распятия не имели для вас никакого значения, когда ты ехал по Аппиевой дороге?
— Мне было очень неприятно смотреть на такие вещи. Моя подруга Клавдия подтвердит.
— Иными словами, какие-то последствия.
— Но все знают о Спартаке и войне с ним.
— Я так не думаю, я не уверен, что даже Красс знает все. Насколько нам известно, Спартак — загадка. Согласно официальной записи, он был фракийским наемником и разбойником. По словам Красса, он был потомственным рабом из золотых рудников Нубии. Кому мы должны верить? Батиат, свинья, который держал школу в Капуе, мертв — его горло перерезано Греческим рабом, который был его счетоводом, — и все те, кто контактировал со Спартаком мертвы или исчезли. И кто будет писать о нем? Люди опасаются за себя.
— Почему бы не ты? — спросила Елена.
— Спасибо, моя дорогая, но я ничего не знаю о Спартаке, я его просто ненавижу.
— Почему? Мой брат тоже его ненавидит.
— И ты не ненавидишь его?
— Я ничего особенного не чувствую, — сказала Елена. — Он был просто рабом.
— А был ли он? И как раб стал тем, чем стал Спартак? Тайна, которую я должен разгадать. Чтобы узнать, где это началось и почему это началось. Но боюсь, что утомляю тебя?