Красс попытался связать поля, усеянные мертвецами, кровавые сражения и бесконечные изнурительные кампании с этой потрепанной маленькой школой, но не смог. Для него оно не имело значения, и у него не было никаких чувств.
— Я хочу подняться на трибуну, — сказала Елена.
— Если хочешь. Но осторожно. Дерево может быть гнилым.
Они подошли к ложе, которая была гордостью и радостью Батиата. Полосатый тент висел в лохмотьях, и мыши выбежали из останков древних подушек. Елена села на одну из кушеток, и Красс сел рядом с ней. Тогда Елена спросила:
— Ты ничего не чувствуешь ко мне?
— Я чувствую, что ты прекрасная и умная молодая леди, — ответил Красс.
— И я, великий генерал, — тихо сказала она, — чувствую, что ты свинья. Он наклонился к ней, и она плюнула ему в лицо. Даже в тусклом свете она видела, как его глаза вспыхнули от ярости.
Это был генерал; это была страсть, никогда не снисходившая в его слова. Он ударил ее, и удар отшвырнул ее с кушетки к гнилой ограде, которая раскололась под ее весом. Она лежала там, наполовину над краем, над покрытием арены на двадцать футов ниже ее, но удержала себя и отпрянула назад, генерал не шевельнулся. Затем она бросилась на него, как дикая кошка, царапала и когтила, но он схватил ее за запястья и удерживал подальше от себя, хладнокровно улыбаясь и говоря ей:
— В реальности все по другому, моя дорогая. Я знаю.
Ее спазм гнева и энергии прошел, и она начала плакать. Она плакала, как маленькая, избалованная девочка, и, когда она плакала, он занимался с ней любовью. Она не сопротивлялась этому и не помогала ему, и когда он закончил акт без страсти или спешки, спросил у нее:
— Это то, что ты хотела, моя дорогая?
Она не ответила, но поправила одежду и волосы, вытерла губную помаду, размазанную по лицу и вытерла тень, которая бежала по ее щекам. Она вернулась к носилкам и молча залезла в них. Красс пошел пешком; носильщики отправились обратно по маленькой дороге к Капуе а Гай все еще спал. Теперь ночь почти закончилась, и луна теряла яркое сияние. Новый свет коснулся земли, и вскоре общее серое облако объединит лунный свет с дневным светом. Красс, по какой-то причине, чувствовал обновленные флюиды жизни и власти. У него возникло чувство, которое он испытывал, но редко, ощущение жизни и жизненности настолько, что он наполовину верил старым легендам, в которых утверждалось, что немногие избранные люди посеяны в смертных женщинах богами. Разве это невозможно, подумал он о себе, что он один из таких? Только подумайте, как ему понравилось. Неужто было невозможно, чтобы он был таким?
Шагая он поравнялся с носилками Елены, она странно взглянула на него и сказала:
— Что ты имел в виду тогда, когда сказал мне, что в реальности все по другому? Разве я не настоящая? Почему ты сказал такую ужасную вещь?
— Это было так страшно?
— Ты знаешь, как это страшно. В чем же дело?
— Женщина.
— Какая женщина?
Его брови нахмурились, и он покачал головой. Он мужественно сражался, чтобы сохранить чувство собственного величия, и многое из того оставалось с ним. У Аппиевых ворот он отошел от ее носилок, подошел к капитану у ворот, все еще изо всех сил пытаясь увидеть себя как одного из порожденных богами. Он сказал капитану, почти коротко:
— Отправьте наряд, чтобы доставить ее домой безопасно!
Капитан повиновался, и Елена исчезла без пожелания доброй ночи. Красс стоял в глубокой тени ворот. Капитан у ворот и дежурные солдаты наблюдали за ним с любопытством. Тогда Красс требовательно спросил:
— Который сейчас час?
— Последний час ночи почти закончился. Разве вы не устали, сэр?
— Нет, я не устал, — сказал Красс. — Я совсем не устаю, капитан. Его голос несколько смягчился. — Я долго стоял на часах, как тот пес.
— Ночи очень длинные, — признался капитан. — Через полчаса это место будет совсем другим. Торговцы овощами придут, и молочники со своими коровами, фрахтовщики и рыбаки и прочие и так далее. Это занятые ворота. И сегодня утром гладиатор идет туда. Он кивнул на крест, который теперь был расплывчатым, серым и наполовину видимым в утренней темноте.
— Будет большая толпа? — спросил Красс.
— Ну, сэр, вначале не так много, но днем будут подтягиваться. Я должен признать, что есть особенное удовольствие наблюдать распятого человека. Сегодня к полудню ворота и стены вокруг будут битком набиты. Вы могли бы подумать, что, увидеть его один раз, вполне достаточно, но не так на самом деле получается.
— Кто этот человек?
— Я не могу сказать. Просто гладиатор, насколько я знаю. Очень хороший, я полагаю, и я почти мог бы пожалеть бедного дьявола.