— Злата?
Казалось, она ждала этого звонка. А может быть, действительно ждала.
— Семен?! Господи! Ты где сейчас? Я же чуть с ума не сошла, когда по телевизору сказали, что тебя пытались убить и увезли на «скорой».
— Да я вроде бы как… — попытался было оправдаться Семен, но Злата будто не слышала его:
— Господи милостивый, я так рада тебя слышать! Ты хоть скажи, жив? А то ведь я уже раз десять звонила в приемную, и всегда один и тот же ответ: «Состояние стабильное, но посещение пока что запрещено». И вдруг твой звонок… Господи, я так рада, так рада тебя слышать!
Растерявшись от этого натиска и в то же время зависший от счастья в каком-то эйфорическом пространстве, Семен только и мог, что еще раз обозвать себя мысленно идиотом, и, давясь собственными словами, едва слышно произнес:
— Я тоже… я страшно счастлив тебя слышать, и как только выберусь отсюда…
— Но я… я хотела бы прямо сегодня видеть тебя! Я сейчас же… сейчас приеду!
— Не пустят.
— А когда же можно будет?
— Я тебе сразу позвоню. Думаю, не позже, чем завтра. От силы — дня два еще.
— Господи, как же я хочу тебя видеть!
— И я… я тоже.
Они говорили еще и еще, пока Семен не вспомнил о Неручеве.
— Послушай, Злата, я тут потихонечку начинаю работать, так у меня к тебе просьба: ты не могла бы проконсультировать меня по частным художественным галереям Москвы?
— А кто конкретно тебя интересует?
— Картинная галерея «Рампа».
— Кто, Неручев?!
Он несколько удивился той реакции, с которой Злата восприняла его просьбу, и негромко подтвердил:
— Да, владелец «Рампы» Неручев.
В трубке послышался какой-то глубинный вздох, и Злата, словно опасаясь, что ее может кто-то услышать, негромко произнесла:
— Боюсь, что именно по Неручеву я тебе не смогу помочь. И… и не хочу о нем говорить.
— Прости… может, что-нибудь личное? — насторожился Семен.
— Да как тебе сказать… Я, конечно, мало что об этом человеке знаю, о нем тебе гораздо больше может моя мама рассказать, если, конечно, посчитает нужным, но одно могу сказать точно. Игнат Петрович словно рок, зависший над нашей семьей.
— Не понял!
— Это, конечно, трудно понять, но в свое время, когда он еще большим партийным чиновником был и курировал какую-то часть советской культуры, а тетка моя чуть ли не подчинялась ему, работая в министерстве культуры, он был ее любовником. И мама не исключает возможности того, что свою руку к высылке отца из России приложил и наш Игнат Петрович.
Головко молчал, пораженный услышанным. Молчала и Злата.
— Она… она что, сама рассказала об этом? — наконец-то спросил он.
— Да. Когда рассказала об отце.
— А тетка знала о том, что он… Неручев…
— Даже не сомневаюсь в этом. Кстати, они и сейчас продолжают поддерживать отношения.
— И как же твоя мама?
— Ты хочешь спросить, простила ли она ее? Простила. Все-таки родная сестра.
— М-да, — только и смог пробормотать Семен, с силой растирая висок.
Из того, что рассказала Злата, «кружева» получались более чем интересные. С одной стороны — Ольга Викентьевна и молодой искусствовед Державин, с другой стороны — ее сестра и аппаратный чиновник ЦК КПСС Неручев, который, уже будучи российским компаньоном Лазарева, владельца нью-йоркской художественной галереи «Джорджия», является едва ли не самым главным подозреваемым в организации убийства уже маститого эксперта по искусству Игоря Державина. И если сестра Ольги Викентьевны Мансуровой продолжает поддерживать связь с Неручевым…
События разворачивались более чем интересные. По крайней мере теперь становилось понятным, с чего бы вдруг у господина Неручева появился столь острый интерес к следователю Головко, когда он вплотную занялся тем ДТП, в котором погиб ведущий эксперт Мансуров, представлявший более чем серьезную опасность для Неручева, и от кого он узнал про разговор в доме Мансуровых. Восстанавливая в памяти свой визит к Мансуровым, Семен вспомнил, как в комнату несколько раз входила сестра Ольги Викентьевны, и он уже не сомневался в том, что именно она рассказала Неручеву о реакции следователя на рассказ Златы.
Да, с этим вроде бы что-то прояснялось, однако непонятным оставалось главное. Откуда, из какого источника Неручев и Лазарев могли знать о том, что «Спас», которым восемьдесят лет назад советское правительство рассчиталось за партию бросовой сельхозтехники, поставленной в СССР молодым еще Армандом Хаммером, — гениально сработанная Лукой Ушаковым икона, практически не отличимая от настоящего Рублевского «Спаса»? Если, конечно, Державина убили из-за опасения, что он докопается до правды о «Спасе», выставленном на аукцион «Джорджией», а не из-за чего-нибудь еще. Поводов для убийства, как догадывался Семен, у российско-американского спарка Неручев-Лазарев было предостаточно.