Стогов скромно замолчал, ожидая положительной реакции со стороны своего шефа, однако Леонид Яковлевич Бусурин не был бы полковником Бусуриным, если бы даже при таких картах не продолжал оппонировать капитану:
— Нервы? Предполетная бессонница?
— Товарищ полковник! Я, конечно, могу допустить любой вариант развития событий: и нервы, и предполетную бессонницу, но когда все это начинает напоминать многослойный пирог, накладываясь одно на другое…
— Ладно, капитан, забыли о нервах, предполетной бессоннице и прочей хренотени, — перебил его Бусурин, — и вернемся к существу вопроса. Считаешь, что все-таки существует какая-то взаимосвязь между смертью Державина и приездом в Москву нашего Даугеля?
— Уверен!
— В таком случае лично мне непонятно, с чего бы господину Даугелю срываться после смерти Державина с места и в срочном порядке заказывать билет на Нью-Йорк, вместо того чтобы ехать к родителям в Псково-Печерск, где его, судя по всему, уже должны ждать. Ведь он же не полный дебил и должен понимать, что этот его финт не может не вызвать ряд вполне естественных вопросов. Причем вопросов недоуменных.
Именно эта «нестыковка» в действиях Даугеля не давала покоя и Стогову, и все-таки он вынужден был подчеркнуть уязвимость логических построений своего шефа:
— Я не совсем уверен в том, что Даугеля мог волновать этот факт, я имею в виду преждевременный отлет в Штаты. Да и обосновать его он мог чем угодно. Вплоть до того, что произошло что-то непредвиденное с его женой в Нью-Йорке и он вынужден был срочно вернуться домой.
— Может, ты в чем-то и прав, — пожал плечами Бусурин. — И все-таки я не уверен, что при успешном развитии сценария, если, конечно, Даугелю действительно отводилась в нем какая-то серьезная роль, он не мог не задуматься о том, что его внезапный отлет из Москвы может вызвать серию нежелательных для его персоны вопросов, вплоть до того, что ему будет отказано впредь во въездной визе.
С этим не мог не согласиться и Стогов.
— Может, что-то пошло наперекосяк и заставило Даугеля нервничать?
— Возможно. Знать бы только, что именно заставило его всполошиться.
— Утечка информации? Даугелю стало известно о том, что всплыла правда о смерти Державина?
— Возможно и это, — согласился с капитаном Бусурин. — По крайней мере ничего иного и более умного на данный момент предположить не можем. Кстати, кто конкретно мог знать о настоящей причине смерти Державина?
— Ну-у, если не считать нас и Головко… — И Стогов чисто по-детски стал загибать пальцы.
— Всё, дальше можешь не вспоминать, — громыхнул полковничьим баском Бусурин. — И без того более чем предостаточно. Видать, как только пошла утечка информации, зашевелились клопы; подогревать стало.
Он замолчал надолго, видимо пытаясь просчитать возможный канал утечки информации, наконец произнес негромко:
— Ладно, капитан, с этим делом нам еще придется разбираться и разбираться, а сейчас… Что намечаешь делать?
— Надо бы тот номер досмотреть, в котором Даугель жил. И если горничная не вылизала его подчистую…
Заметив скептический взгляд шефа, он осекся на полуслове, однако тут же продолжил свою мысль:
— Я, товарищ полковник, конечно, понимаю, что надежды на проработку номера мало, как понимаю и то, что этим самым мы еще больше насторожим заказчика убийства, однако я спать не смогу, если не проведу досмотра. И еще одно, пожалуй, главное. При Даугеле находился мобильник, сейчас идет его распечатка.
— Хорошо, — согласился Бусурин. — Головко поставлен в известность?
— Так точно, еще утром созвонились. Доставлен акт экспертизы по телефонной трубке.
— Так чего ж ты молчишь?
— Так оно ж, вроде бы, и так все ясно, товарищ полковник, а тут Даугель…
— Оправдываться будешь потом. Что по трубке?
— Если в двух словах, то это фосфорсодержащее соединение, вызывающее остановку сердца.
На лице Бусурина отразилось нечто, напоминающее усмешку обиженного на жизнь бульдога.
— Выходит, правы господа эмигранты, обнародовав версию, что Державин был неугоден кому-то в России? Правы, капитан, правы! А от себя лично добавлю: тот, кто охотился за Державиным, сделал все от него зависящее, чтобы скрыть факт заказного убийства. Как говорится, помер Максим, да и хрен бы с ним, а оно вон как обернулось.