И вот теперь, когда еще не затихла боль по Мансурову, этот звонок из посольства. Она не знала, что ей делать.
Глава 9
Въедливый, как все старые контрразведчики, Бусурин пролистывал наполовину выцветшую папочку с «надзорным делом» по Державину, тридцать два года пылившуюся на архивных полках, но так и не мог взять в толк, из-за чего на самом деле был выслан из СССР кандидат искусствоведения Игорь Мстиславович Державин, сотрудник Третьяковской галереи, специализировавшийся на русской живописи девятнадцатого и первой половины двадцатого веков. Ни в каких акциях, митингах и демонстрациях, направленных против Советской власти, он замечен не был, в запрещенных выставках художников-авангардистов участия не принимал, однако даже несмотря на то, что он «нигде не был» и «участия не принимал», на него было заведено «дело» и почти тут же он был выслан из СССР.
Как говорится, ускоренными темпами.
Правда, кое-что проясняли две страницы убористого текста, написанные рукой научного сотрудника Третьяковской галереи, которые извещали соответствующие органы о том, что искусствовед Игорь Державин, вместо того чтобы более активно заниматься научной и просветительской деятельностью, распускает слухи о том, что кое-кто из крупных чиновников в ЦК партии и крупных функционеров в правительстве способствуют расхищению культурного достояния страны, что выражается в оттоке известных и малоизвестных полотен русских художников из музейных запасников России.
Судя по тому, что к «делу» была подшита весьма впечатляющая статья искусствоведа Игоря Державина, опубликованная в «сверхлиберальной» в семидесятые годы «Литературной газете», в которой автор практически в лобовую, невзирая на лица, ставил вопрос о сохранении тех полотен великих мастеров кисти, которым не хватает места в демонстрационных залах, и ими уже не стесняются украшать свои квартиры, дачи и охотничьи домики не только сильные мира сего, но и те из партийных и советских чиновников, кто по долгу службы обязан был «охранять, беречь и приумножать» культурное наследие страны.
— Ишь чего захотел! — хмыкнул Бусурин, откладывая в сторону газетную вырезку. — Беречь и приумножать… Если бы берегли, то, глядишь, и страна не треснула бы по швам.
Впрочем, это уже была привычная полковничья брюзготня, к которой он и сам относился презрительно скептически, и Бусурин вскрыл вместительный конверт, в котором хранился оригинал опубликованной в «Литературке» статьи, вдоль и поперек исполосованный ручкой редактора. Вчитался в зачеркнуто-перечеркнутые строчки и вздохнул невольно.
То ли искусствовед Державин действительно оставался в свои тридцать лет максималистом-правдоискателем, который пытался бить во все колокола, надеясь достучаться до гражданской совести партийных и советских чинуш, то ли просто был вечным оппозиционером и склочником, однако как бы там ни было, но в авторском варианте статьи было несколько фамилий ответственных сотрудников союзного министерства культуры и влиятельных аппаратчиков ЦК партии, которые напрямую обвинялись в незаконных оттоках полотен великих мастеров из музейного фонда страны и которые были старательно вымараны черным, жирным фломастером.
Все бы, казалось, ничего — поковеркал редактор статью, вымарал в ней то, чего не положено знать рядовому читателю, да и бог бы с ней, и не такое проглатывалось, однако со статьей Державина случилось нечто из ряда вон выходящее.
То ли подставил кто-то правдолюбца, то ли он сам решился пойти на этот шаг, взывая уже не к советской, а к мировой интеллигенции, но эта статья Державина была растиражирована западной прессой, и вскоре после этого…
Как говорится, судьба играет человеком, а человек играет на трубе.
В советские времена не очень-то любили тех, кто пытался вынести сор из избы. Их мордовали, выгоняли с работы с волчьим билетом, загоняли в психушки, но, чтобы выслать из страны… Для этого надо было или очень уж круто насолить своей стране, или же настолько сильно затронуть чьи-то глубинные интересы, что после этого уже переставали считаться с правилами игры.
Итак, что же на самом деле могло произойти с Державиным в далекие семидесятые годы? Во времена, когда в аппарате ЦК КПСС и в правительстве довольно прочно окопались те, кто подорвал в дальнейшем веру людей в Советскую власть, и они уже начинали чувствовать себя полновластными хозяевами страны. Примерно такими же, как те, кто живет сейчас на Рублевке.