Его попытки обратить внимание общественности на расхищение культурного наследия страны?
Так кто об этом в ту пору не говорил! К тому же в печати стали подниматься и более значимые вопросы.
Тогда что еще?
Публикация в западноевропейской и американской прессе?
Тоже чушь собачья. Не тот «проступок» со стороны малоизвестного на тот момент искусствоведа, который не представлял, да и не мог представлять для имиджа государства серьезной опасности, чтобы высылать его из страны, подставляясь тем самым под очередной удар либеральной мировой общественности. Как говорится, себе дороже обошлось бы.
Кому-то слишком сильно наступил на хвост, и от него решили избавиться столь радикальным методом?
Возможно, что и так, по крайней мере допустимо, хотя за подобным предположением тянулся целый ряд встречных вопросов. И один из них: «Почему вдруг высылка из страны, а не столь привычная в те времена психушка, где коротали свой век неугодные властям люди?»
«М-да, — сам с собой спорил Бусурин, мысленно перекатывая все за и против. — Психушка — это, конечно, вариант, но при таком раскладе Державин все-таки оставался в стране, мог оттуда и весточку на волю подать, а при той демократизации советского общества, которому уже невозможно было что-то противопоставить, и той заинтересованности со стороны мировой демократической общественности, которая рвалась с проверками в советские психушки, заточение Державина в психбольницу могло закончиться для кого-то громким международным скандалом. В европейской прессе была бы обнародована правда о заточении неугодного советским властям искусствоведа в психбольницу, а именно гласности кто-то более всего и опасался, и как единственно приемлемый способ раз и навсегда избавиться от очередного радетеля за сохранение культурного наследия страны — тихая высылка за пределы государства. В данном случае в Америку, которая на тот момент с распростертыми объятиями принимала у себя неугодных советским властям граждан. И если это действительно так…».
У Державина оставались довольно сильные и влиятельные враги в среде «любителей русской живописи», и, естественно, он не мог не поделиться своими опасениями с близкими ему людьми в Штатах. И теперь уже посмертная статья в «Новом русском слове» приобретала совершенно иное звучание.
На эту же мысль наводила и нелепая, казалось бы, гибель Рудольфа Даугеля.
Бусурин потянулся рукой к телефонной трубке, и когда послышалось стоговское «Слушаю, товарищ полковник», спросил:
— Что по Даугелю?
— Только что распечатали его мобильник. Последний, с кем он разговаривал, некий Венгеров Герман Родионович.
— От кого шел звонок?
— С мобильника Венгерова.
— Время?
— Вечером, накануне гибели Даугеля. В двадцать два восемнадцать.
— Это уже интересно. И кто он? Что он?
— Владелец и он же генеральный директор Центра искусств «Галатея». Более полную информацию надеюсь получить в ближайшее время.
Глава 10
Все еще не в силах осознать и принять как должное смерть Державина, который будто специально приехал в Россию для того, чтобы объявиться Ефрему Ушакову именно в тот день, когда ему явился «Спас» Рублева, Ушаков так и не смог заставить себя взяться за кисть и краски, хотя работы было невпроворот. Он не мог ни спать, ни есть, непроизвольно вглядываясь в окно, и единственное, что его спасало, так это водка, закупленная им к приезду Державина. Хотя, казалось бы, радоваться иконописцу подобному чуду, а он каждый день со страхом ждал того часа, когда на затихший поселок навалятся густые вечерние сумерки и надо будет включать свет.
И дождался.
… Он уже включил свет в доме, как вдруг почерневшее небо прорезала длиннющая молния, со стороны Ярославского шоссе громыхнул раскат грома и на прибитую пылью землю обрушился шквал яростного весеннего ливня. Ушаков бросился во двор, чтобы закрыть дверь сарая, однако щеколда долго не поддавалась, и когда он, промокший до последней нитки, вбежал в дом…
Не в силах даже слова произнести, чтобы прочитать «Отче наш», вконец растоптанный третьим явлением окровавленного «Спаса», он смотрел остановившимся взглядом на лик Христа, и когда, казалось, у него уже что-то сместилось в голове, Ушаков вдруг почувствовал, как что-то изменилось. Как и в прошлый раз, ощущение было такое, будто дрогнули сотканные в прозрачное полотно нити воздуха, и «Спас» растворился в темном проеме окна.
Еще не до конца уверовав, что явление исчезло, Ушаков еще какое-то время стоял, прислонившись мокрым плащом к стене, затем осенил себя крестным знамением и шагнул из комнаты в сени.