— Слушай, Лукич, я вот о чем думаю. Не надоело еще в бобылях мотаться? Уже лет десять прошло, как свою Галину схоронил, думаю, в обиде на тебя она не будет.
— Это в мои-то годы? — хмыкнул Ушаков, разливая по рюмкам остатки первой бутылки. — Господь с тобой, Тихон!
— А с чего бы это вдруг ты о своих летах вспомнил? — удивился Овечкин, подцепив на вилку кусок жирной селедочки, посыпанной кольцами репчатого лука. — Ты в свои семьдесят многим пятидесятилетним фору дашь. Что здоровьем своим, что работоспособностью.
— Ну, за доброе слово, конечно, спасибо, — отозвался Ушаков, — а вот насчет всего остального…
— Чего так?
— Ну, во-первых, даже представить себе не могу, чтобы вместо моей Галины здесь какая-то бабка подолом трясла, а во-вторых… В общем, было бы мне годков шестьдесят, может, и подумал бы в хату кого-нибудь привести, но сейчас…
Оттопырив мизинец правой руки, он в два глотка осушил свою рюмку, и только когда поставил ее на стол промеж тарелок, пояснил:
— Всему свое время, Тихон. Как сказано в Писании, время разбрасывать камни и время их собирать. Теперь уже хочется и о вечном думать, о чем-то хорошем, но, когда тебе на ухо будет верещать, капая при этом на мозги, увядшая пионерка пятидесятых годов… Нет уж, Степаныч, уволь. Да и не по-товарищески предлагать подобное, — засмеялся Ушаков, потянувшись рукой за второй, еще не початой бутылкой.
— Ты бы еще первую комсомолку вспомнил, — обиделся Овечкин, которого хозяин заподозрил в том, что он ему сватает семидесятилетнюю бабку. — За тебя любая пойдет.
— Ну а молодуха мне тем более не нужна — сказал, словно точку поставил, Ушаков. — Шуму от них много да трескотни. Каждая норовит выше головы прыгнуть да хозяйкой себя поставить. Так что уволь от такого счастья.
— Увольняю, — хмыкнул Овечкин, вспомнив норов своей законной супруги. Тоже в каждой дыре затычка. Ну а что касается дома… Сколько раз хотел развестись, да все не решался. Поначалу дети маленькими были, а потом привык помаленьку. Как говорят в народе, притерпелось, притерлось.
— Оно, конечно, и в одиночку хреновато, — вроде бы как согласился с участковым Ушаков, думая в то же время, самому ли начать рассказ о явлении Рублевского Спаса или все-таки не гнать лошадей и дождаться, когда Тихон сам спросит об этом.
«Впрочем, видение ли это было? — сам с собой рассуждал Ушаков, краем уха слушая житейские стенания участкового. — Видение — это когда привиделось что-то маловразумительное, промелькнуло перед глазами — и все. А тут…».
И он, невольно, покосившись на темное окно, в котором предстал перед ним Рублевский Спас, перекрестился на образа.
Видимо почувствовав, что хозяину дома сейчас действительно не до баб, и ночью, тем более в грозу, он поперся в магазин не от хорошей жизни, Овечкин произнес участливо:
— Слушай, Лукич, чего это я все о бабах да о бабах, будто поговорить больше не о чем. Сам-то как? Поди, уже с ног от работы валишься?
«А действительно, может, и впрямь переработал малость? Заказов невпроворот, оттого, может, и в халтуру вдарился», — вынужден был признаться самому себе Ушаков. — И Рублевский «Спас», как напоминание о настоящей иконописи?»
Эта мысль могла показаться спасительной, если бы Ушаков не понимал, что лукавит перед самим собой. Да и кровь… потеки крови на образе Спасителя — это тоже, видимо, было каким-то определенным знаком, посланным именно ему, Ефрему Ушакову.
«Господи, неужто…»
Пытаясь не думать о худшем, Ушаков рассказал участковому о явлении Рублевского «Спаса» с потеками крови под глазницами и замолчал, виновато шевельнув плечами. Мол, ты уж прости, мил человек, что заставил тебя тащиться к себе домой по такой дороге. Но сам понять должен, не каждый день подобное привидеться может. Хотя почему — привидеться?..
Овечкин молчал, переводя глаза с хозяина дома на окно, в котором, если верить Ушакову, а он не мог не верить иконописцу, к нему является образ Христа, причем таким, каким его написал сам Рублев. Зачастую подолгу засиживаясь в доме Ушакова и слушая его рассказы под водочку о великих иконописцах, ему уже не надо было объяснять, кто таков Андрей Рублев или тот же Феофан Грек, и поэтому он спросил то, о чем бы спросил в первую очередь каждый нормальный милиционер:
— А ты, Лукич, случаем не того?..
— Так ты что, хочешь сказать, пьян был? — обиделся Ушаков.
— Да нет, почему пьян! — замахал руками Овечкин. — Я имел в виду, может, нанюхался чего-нибудь такого, отчего…
— В своем ли ты уме, Тихон? — повысил голос Ушаков. — Чтобы я на старости лет…