— Зачем же непременно сегодня! — успокаивающим баском отозвался он. — Завтра. Чтобы и вы, и Злата Игоревна были готовы к оглашению завещания.
Из телефонной трубки доносились короткие гудки «отбоя», а Ольга Викентьевна все еще продолжала держать ее в руке.
— Кто это, мама? — настороженно спросила Злата, вынимая из материнской руки трубку.
— Дед Пихто! — отозвалась от порога ее тетка и, с силой хлопнув дверью прошествовала на кухню, не забыв, однако крикнуть из коридора: — Рассказывай! Теперь-то чего скрывать?
— Мама! Я не понимаю… В чем дело? — уже с откровенной тревогой в голосе произнесла Злата.
Ольга Викентьевна подняла на нее глаза, и видно было, как по ее лицу, все еще красивому, пробежала легкая тень.
— Да, доченька, сейчас. — Она поудобнее приподнялась на подушке, провела языком по спекшимся губам. — Бери стул. Разговор длинный будет…
…В дверном проеме немым укором, скрестив руки на груди, застыла Вера Викентьевна, и даже не шевельнулась, когда сестра закончила свой страшный, прерываемый слезами рассказ. Молчала и Злата, которая и верила, и не верила в услышанное, уставившись на мать широко раскрытыми глазами. И только в тот момент, когда мать подняла на нее скорбный взгляд, в котором плескалась мольба о прощении, она едва слышно произнесла:
— Но почему… почему ты раньше мне об этом не рассказала, мама?
Ольга Викентьевна сглотнула подступивший к горлу комок.
— Я… я боялась. Да и отец твой…
Теперь уже ей мешали говорить подступившие к горлу слезы, но она все-таки смогла пересилить себя:
— Он… он любил тебя очень.
— Так он что… знал о том, что я… что мой отец…
От двери послышалось яростное бормотание Веры Викентьевны, но ее сестра даже не обратила на нее внимания.
— Знал. Мы же все трое в Третьяковке тогда работали. Но он… он тоже любил меня, очень любил, и когда твоего отца выслали из страны, а мне впору было в петлю лезть, вот тогда-то он и сказал мне, что прошлого уже не воротить, а ребенку будет нужен отец.
— О Господи! — возмутилась Вера Викентьевна. — Из двух мужиков, которые увивались за твоей матерью, ей, дурехе, именно Державина надо было выбрать, диссидента хренова!
— Замолчи — оборвала ее Ольга Викентьевна. — Если бы не твой грёбаный ЦК КПСС да те подонки, что присосались к отделу культуры…
Ее плечи дрогнули, и она закрыла лицо рукой.
Распечатка последних разговоров, которые шли на мобильный телефон Рудольфа Даугеля, уже не оставляла сомнений в том, что в убийстве Державина замешан владелец Центра искусств «Галатея» Герман Венгеров, причем не исключалась возможность того, что именно он является заказчиком убийства. И в то же время собранные о нем сведения, а также та «объективка», которая пришла по линии ФСБ, не позволяли Головко делать окончательные выводы.
«Не судим», «не привлекался» и прочее. Но даже, пожалуй, не это главное. На международном симпозиуме по поводу стремительно увеличивающегося фальшака и откровенных подделок русских художников, из-за чего даже общепризнанные, зарекомендовавшие себя аукционы стали превращаться в некое подобие рулетки, выступление Венгерова было самым жестким и самым конкретизированным по отношению к тем владельцам картин, которые выставляют на аукционы заведомый фальшак. А подобная позиция говорит о многом, да и Державин, будучи признанным светилом в области экспертизы, придерживался столь же непримиримых и жестких правил.
Да, все это было так, и все же…
«Рудольф? Москва беспокоит. Узнал, надеюсь?»
«Конечно узнал. Здравствуйте».
Это была распечатка телефонного звонка, который пошел с мобильника Венгерова на мобильный телефон Даугеля в тот самый день, когда американцам было официально объявлено о насильственной смерти Державина.
«Говорить можешь?»
«Да, конечно».
«Тогда слушай меня внимательно. Надеюсь, тебе уже известно, что уголовка и комитет стали копать относительно нашего друга?»
«Да, здесь уже были какие-то люди в штатском. Но насколько мне известно…»
Венгеров не дал ему договорить.
«А мне стало известно совершенно иное. Они зацепились за телефонную трубку, и я не исключаю вероятности того, что все это может закончиться довольно плачевно».
«Но ведь все было чисто!»
«Значит, где-то случился прокол. К тому же ты не довел до конца все то, что нужно было сделать».
Судя по всему, Венгеров напомнил Даугелю о «заряженной» телефонной трубке, которую надо было сразу же заменить на чистую, однако он, видимо в силу каких-то причин, не смог подчистить свои следы.