Женщины, тем более непостоянные, терпеть не могут мелочных и жадных, а Зяму всякий раз душила жаба, когда приходилось делиться гонораром. Своим дальнобойщикам он платил раз и навсегда установленную ставку, а здесь… Как говорится, жадность фраера сгубила.
Четыре года…
На тот момент оперативникам Бусурина удалось раскрутить только верхнюю часть той пирамиды, которую выстроил генеральный директор весьма уважаемого столичного автокомбината, и Бусурин считал это своей собственной неудачей, с годами теряя надежду на то, что когда-нибудь доведет-таки до логического конца это дело, и когда лагерный кум сказал ему, что «осужденный Пенкин требует незамедлительной встречи с полковником ФСБ Бусуриным», он вдруг почувствовал, как екнуло сердце. Видать, хреновато пришлось некогда всесильному господину Пенкину на зоне, коли просит аудиенции с человеком, которого он должен ненавидеть всей душой. Причем даже не просит, а «требует незамедлительной встречи». Видимо, решившись идти в признанку по своим старым делам. И если это не блеф, и он действительно в силу каких-то причин готов сдать своих подельников по бизнесу, которые продолжали пользоваться наработанными каналами…
Это был тот самый случай прямого контакта, который нельзя перекладывать на плечи подчиненных, и единственное, что уточнил Бусурин, так это встретят ли его на вокзале в Саратове.
— О чем разговор, товарищ полковник! Машина будет подана к поезду.
— В таком случае выезжаю.
— Когда ждать?
— Завтра. И вот что еще… Прихватите с собой «Личное дело» Пенкина.
— То есть, его психологический портрет? — хмыкнул в трубку явно довольный Кошельков.
— Да. Как говорится, в анфас и в профиль.
Бусурин смотрел на сидевшего перед ним Пенкина и думал о том, что только на зоне, пожалуй, можно понять смысл фразы «Время — понятие относительное». Казалось бы, всего четыре года прошло с тех пор, как был арестован пышущий здоровьем, преуспевающий бизнесмен Зиновий Давыдович Пенкин, а поди-ка посмотри, что сотворило время из этого человека. Ему еще не было и шестидесяти, то самое, наполненное полнокровной жизнью время, когда седина в бороду, а бес в ребро, однако вместо прежнего Зямы, каким его помнил Бусурин, перед ним мостился на краешке стула совершенно сломленный зоной и временем, рано поседевший и рано постаревший зэк, который, тем не менее, все еще надеялся, что он сможет вернуть хотя бы частичку прежней полнокровной жизни.
— Курите? — спросил Бусурин, выложив на стол пачку сигарет.
— Что? Курить?.. — Видимо, еще не до конца поверивший в то, что из Москвы действительно приехал сам Бусурин, Пенкин бросил на него стремительно-вопросительный взгляд, и его лицо скривилось в скорбной, виноватой улыбке. — О чем вы говорите?..
— Однако, насколько я помню…
— Господи боже мой, гражданин полковник! — В голосе Пенкина слышалась мировая скорбь угнетенной половины человечества. — Что было, то быльем поросло. А курить, пить и женщин водить…
Начавший осваиваться в компании полковника ФСБ, он прекрасно понимал, что Бусурин так бы просто не мотанулся из Москвы в Саратов, на нем, видимо, все еще висит многотомное уголовное дело четырехлетней давности, и поэтому позволил себе эту скорбную недоговоренность, которую можно было бы принять за грустную шутку раскаявшегося в своих грехах человека. Курить, пить и женщин водить…
Сопоставляя свое первое впечатление о Пенкине с той характеристикой, которую составил на него начальник отряда, Бусурин понимал, что Зяме, судя по всему, есть что вспомнить и есть что рассказать, однако он не намерен просто так, за понюшку табака делиться с полковником ФСБ своей информацией и постарается выжать из него все возможное, чтобы облегчить свою дальнейшую жизнь на зоне.