Деспот, которого несмотря тяжелые парадные одежды, отороченные мехом, внезапно начал бить озноб, протестующее помотал головой. Через минуту, когда ему удалось унять дрожь, фессалийский владыка горделиво вскинул подбородок и, немного стыдясь минутной слабости, с достоинством ответил:
— Куда мне в таком возрасте и с моими-то хворями путешествовать по дальним странам? Да и не зря говорят, что дым отечества лучше, чем огонь на чужбине. Я предпочту погибнуть в битве, чем скитаться незваным гостем по чужим углам.
— Не обязательно плыть в Вифинию, - предложил вариант “би” Никифор. - Ты можешь отправиться в Фессалонику к своей семье. Мы тебя задерживать не станем.
Говоря так, дукс не лукавил. Мануил выполнил свою задачу почти до конца, и император в нем теперь особо не нуждался. Ватац только обрадовался бы, если бы вместо полузависимого деспота правителем Фессалии стал обычный имперский чиновник.
— Ну нет, благодарствую. Когда я последний раз побывал в гостях у моих родичей, это закончилось ссылкой к туркам, и благодарение султану, что меня там не убили. И вообще, нам еще надо овладеть Платамоном. Забыл? Крепость закрывает самый удобный путь из Македонии на юг. Еще не хватало, чтобы солуньцы ударили в спину, пока мы бранимся с франками. Ну, а времени у нас достаточно. Мы успеем спокойно выбрать поле для битвы. Думаю, можно поручить поиски гожего места протостратору Константину.
Никифор пожал плечами, всем своим видом говоря - мое дело предложить, а твое дело отказаться, и больше к вопросу эвакуации руководящего состава из зоны боевых действий не возвращался.
- Итак, игемоны, - вернулся дукс к проблеме франков, - можете высказать свое мнение.
- Наш воевода Гавриил рассказывал о древних эллинских битвах, - блеснул своим знанием военной истории боярин Проня. - Об Александре Македонском, Ганнибале, Цезаре и прочих воителях. Помнится, упоминал он и Беотию, где частенько шли сражения. Так там однажды ромейский воевода Сулица загнал конницу своего противника Митридата, царя Моря, в меланийские топи. Может и нам попробовать?
Однако Никифор его оптимизма не разделял:
— Сулла и верно сумел оттеснить понтийцев в воду, но где мы тут возьмем болото? Да и дожди уже два месяца не шли.
Но боярин так просто сдаваться не собирался, и продолжал генерировать идеи:
- Никифор, ты вот хотел застращать платамонцев видом многочисленных конников. Так может посадить на лошадей побольше народу, чтобы показать франкам полтысячи всадников?
- В степи часто так делают, - подхватил здравую мысль пожилой куман Алтун. Куманского бека выбрали, несмотря на его преклонный возраст, “главой посольства” за владение эллинским языком, и он мог свободно беседовать с византийцами. Мало того, Алтун, также охотно называвшийся своим христианским именем Иоанн, носил по примеру греческих архонтов шелковый хитон, надушенный духами и расшитый золотом. - Мы сажаем на коней детей, женщин, и даже чучела, набитые травой, чтобы ввести недругов в заблуждение.
— Франков этим не испугаешь, - печально вздохнул Даниил. - Они-то знают, что рыцарей у нас мало, а к бесдоспешной коннице относятся презрительно и за противника ее не считают.
— Погубит гордецов их гордыня, - неодобрительно заметил епископ, - помяните мое слово.
— Значит, рыцари на соломенную конницу внимания не обращают, - сделал себе зарубку на память боярин. - Ну, а если подослать им ложную весть, что к нам прибыла помощь…
Мозговой штурм продолжался целый час, пока игемоны не вынесли окончательное решение - операцию по освобождению Платамона не прекращать; войскам, оставшимся в Лариссе, интенсивную подготовку продолжать; рекогносцировку наиболее перспективных полей будущего сражения провести.
***
Дорога к Платамону была проложена не по узкой прибрежной полоске, неудобной и часто заливаемой волнами, а в нескольких сотнях шагов от моря. Сначала путь вел по обширной пенейской долине, но чем дальше к северу, тем ближе к морю подступали предгорья, и, наконец, дорогу преграждала массивная возвышенность, увенчанная крепостью. Конечно, если смотреть с моря, то холм вместе с замком терялся на фоне высоченных гор. Но над дорогой крепость возвышалась, подобно утесу, запирая ее, словно глиняная пробка бутылку.
Когда стратиги, возглавлявшие никейское войско, остановились в двух стадиях от Платамона, они несколько минут молчали, взирая на открывшуюся перед ними картину. Зрелище, представшее перед полководцами, было воистину величественным. Справа беспрестанно волновалось море, бирюзовое у самого берега, и темно-синее на глубине. Прямо впереди высился холм, венчавшийся высокой стеной, зловещие зубцы которой отчетливо виднелись на фоне синего-пресинего неба. Южный, выжженный летним зноем склон холма, обращенный к зрителям, сливался по цвету с крепостной стеной, и потому визуально увеличивал ее высоту, отчего она казалась огромной. Слева вздымались отроги Олимпа, вершины которых терялись в тумане.