Почти все приближенные герцога разделяли его чаяния, мечтая о землях, титулах и славе. Лишь Убертино Паллавичини, новый маркграф Водоницы, лишь год, как сменивший своего почившего отца, относился к затее де ла Роша со смешанным чувством. Его самые ранние детские воспоминания были о набегах греков, неоднократно грабивших франков и убивавших епископов, так что маркграфу пришлось перенести свою резиденцию подальше в горы, в Менденицу. Затем было потеряно все левобережье, и Убертино всю жизнь боялся, что вот-вот остатки маркграфства разделят судьбу Солуньского королевства, канув в небытие. Поэтому, конечно, было бы хорошо избавиться от постоянной угрозы с севера, снова захватить Фессалию. Но, с другой стороны, латинским рыцарям уже давно не удавалось ничего завоевать на востоке. Они только теряли свои позиции. Так что как бы не стало еще хуже. Фиванским рыцарям хорошо. Чем дальше от границы, тем больше у людей оптимизма. Но в случае поражения первыми разграбят именно владения Паллавичини.
Подскакав к реке, франки облегченно вздохнули. Мост остался на месте, а вот греческие стражники и таможенники с него исчезли.
- Неплохое начало похода, - прокомментировал Гильом, - и его бароны громко рассмеялись. У всех словно гора с плеч свалилась. Хотя к сентябрю река порядком обмелела, но переправляться через нее без моста и под стрелами противника никому не хотелось.
Впрочем, переходить Сперхиос даже по мосту герцог, отличавшийся не только храбростью, но и благоразумием, не спешил, отправив на северный берег конных сержантов. Сам же Ги решил дождаться подхода основных сил и пока ограничился лишь наблюдением.
Река Сперхиос, протекавшая перед ним, несла свои воды с запада на восток, а в нескольких милях ниже по течению впадала в Малиакский залив, протянувшийся ей навстречу. Когда-то, много веков назад, залив был намного шире и длиннее, и доходил на севере до гор Отриса, а на юге до Калидромона, так что на берегу оставалась лишь узенькая дорога, по которой с трудом могла проехать повозка. Но с тех пор Сперхиос вынес в море столько песка, что залив сильно уменьшился, проходы между морем и горами превратились в обширную долину, и войско могло легко пройти в Фессалию по прибрежной дороге, сделав крюк на восток. Кроме того, в свое время римляне проложили мощеную дорогу прямо на север, через Отрис. А еще в Пенейскую долину можно было попасть длинным обходным путем - сначала на запад, вдоль Сперхиоса, а затем по склону Стирфака, через небольшое селение Деревя.
Самый удобный и короткий путь преграждала крепость Ламия, лежащая в двух милях к северу от реки. Подобно многим греческим твердыням, эта цитадель возникла на месте древнего акрополя. Она неоднократно перестраивалась, и последний раз ремонтировалась при франках.
Планировку Ламии герцог хорошо знал - это обнесенный длинной стеной городок, расположенный на восточном скате небольшой горы, а выше него по склону находился крепкий замок, имевший двое ворот - как в нижний город, так и в поле. При желании, никейцы могли затвориться за стенами Ламии и продержаться там достаточно долго. Но они поступили по-другому.
Гора, к которой прилепилась Ламия, была небольшой - всего пару миль в поперечнике. И вот на ее противоположной, западной стороне, как докладывали люди Водоницкого маркграфа, внимательно следившие за обстановкой со своего берега, никейцы и начали возводить настоящий укрепленный лагерь по образцу древних ромеев - с валом и частоколом.
Осады, что города, что лагеря, герцог не боялся. Но конечно Гильом предпочел бы быстро закончить войну в одном сражении. В силах своего княжества Афинский мегаскир нисколько не сомневался, да к тому же на его зов явились почти все бароны Негропонта (* Эвбеи) - Гуглиельмо да Верона, Марино далле Карчери и даже юная баронесса Каринтана далле Карчери. В итоге, после созыва ленного войска, присоединения баронов Эвбеи и Водоницкой марки, у него насчитывалось полных четыре сотни латных всадников - сержантов, оруженосцев и опоясанных рыцарей. Пехоту особо не считали, но ее набралось раза в три больше, чем кавалерии. Никто из вассалов не пытался уклониться от похода. Наоборот, некоторые рыцари приводили даже больше воинов, чем были обязаны. Явился даже престарелый Отон, один из последних оставшихся в живых участников крестового похода. Его сын погиб, а внуки еще не подросли, и Отон по древности лет имел право выставить вместо себя на бой двух сержантов. Однако старый крестоносец предпочел самолично отправиться в поход и даже собрал небольшой отряд панцирной конницы, чтобы заслужить в новом королевстве хороший надел, и тем обеспечить своих наследников землей.