Наверно, потому, что он совершенно не помнил, когда видел эту улыбку последний раз.
- У тебя мясо горит, – напомнила Марина, все так же глядя ему в глаза, и Матвей чертыхнулся себе под нос. Она с трудом подавила смех.
Повар из него за эти три года лучше не стал. Может пожарить котлеты и сварить пельмени на ужин – и то хорошо, но до приготовления праздничного обеда, на который подозрительно походила их готовящаяся трапеза, ему было так же далеко, как до луны.
Пока он возился с мясом, Марина ловко подхватила вторую сковороду и разложила овощи по тарелкам. Матвей за ее спиной быстро орудовал ножом, прикусив кончик языка. Спустя еще пару минут издевательств над несчастной говядиной, он все же переложил ее на тарелку, отставил сковороду в сторону и сел за стол, перед этим придержав стул для Марины. Та немного нервно дернулась, изо всех сил вспоминая, когда за ней так ухаживали последний раз. В голову, будто назло, ничего не приходило.
Заметив ее отсутствующий вид, Матвей нахмурился еще сильнее.
С ней явно что-то происходило, да разве же она расскажет?..
- Тебя что-то смущает, – все же рискнул сказать Матвей. Марина вздрогнула, отвлекаясь от своих мыслей.
- С чего ты взял?
- Я слишком хорошо тебя знаю, – невзначай напомнил он. Марина медленно кивнула, поморщилась.
- Нет, просто... не идет из головы разговор со свидетельницей. С женой погибшего.
- Сказала что-то интересное?
- Скорее очень мне знакомое...
Она бросила на мужчину виноватый взгляд, который Матвей встретил с ему одному свойственным упрямством. И понял все сходу.
- У них было так же?
- Похоже. – Марина снова пожала плечами, запоздало осознав, что это движение входит у нее в привычку. – Друг друга почти не видели – он много работал. А она делала вид, что все в порядке.
- Марин, ну мы же не делаем, – возразил Матвей. – Оба ведь знаем, в чем проблема...
- И в чем?
На секунду он запнулся, так и не сказав то, что так хотел. Мелькнула мысль рассказать, как сильно он хочет все вернуть, как сильно ее любит – мелькнула и так же быстро исчезла, только горькое послевкусие осталось.
- Я помню тот день, когда мне позвонили из больницы, – вдруг проговорил он. Марина откинулась на спинку стула, вдруг почувствовав дрожь во всем теле. – Помню, как перепугался, что... даже подумать не мог, представить, что больше тебя не увижу. А когда приехал, ты спала. Бледная, растрепанная, с капельницей у кровати. Даже не почувствовала, как я держал тебя за руку. Всю ночь тогда не спал, боялся пропустить, когда ты проснешься. – Матвей перевел дыхание, бросил быстрый взгляд на сжавшуюся напротив Марину. – Я знаю, на что ты сердишься, чего боишься. Марин, мне тоже страшно. Я много раз говорил и повторю еще, я люблю тебя. И не представляю, как буду, если с тобой что случится. Но это наша жизнь, а бояться – нормально. И если ты согласна, я хочу попробовать еще раз, снова. И еще раз, если придется.
Марина молчала. Некстати вспомнилась та ночь, когда она в одной пижаме примчалась в больницу и застала Матвея в палате, где медсестра как раз заканчивала забинтовывать ему руку, пропоротую осколками.
Страха сильнее она никогда не испытывала, ни до того, ни после.
Матвей ждал, пристально вглядываясь в ее лицо. Он привык, что она всегда все держит в себе, и научился видеть между строк.
Складка меж бровей – зашла в тупик в деле.
Прищуренные глаза – чем-то недовольна.
Опущенные уголки губ – расстроена или злится.
Но сейчас Марина смотрела на него огромными испуганными глазами, в которых уже блестели слезы. Тонкие длинные пальцы сжались в кулак, как будто она пыталась взять себя в руки, но не могла, и от того терялась еще больше. В конце концов, она закрыла глаза и встала, отвернувшись к окну.
Матвею показалось, что он услышал, как она украдкой всхлипнула.
- Ты смирилась с тем, что происходит, да?
Опять молчание.
Он уже почти не надеялся на ответ, когда она внезапно заговорила – тихо, глухо и как-то потерянно, словно почти не верила в собственные слова и надеялась, что ее убедят в их истинности.