Зар-раза!
Смотрю, надеюсь, слюни по подбородку у меня не текут. Снежана чуть выгибает спину, разминает шею. И линия скул тоже — вау! Из-за ушка выбилась прядь волос, и я, наверное, схвачу сейчас инфаркт, если не помогу Снежане вернуть ее в прическу, не прикоснусь…
Прикасаюсь! Снежана ахает испуганно, нажимаю на «стоп», не позволяю ей обернуться, прикусываю за загривок. По ее телу дрожь, мое сходит с ума, эндорфины плещут. Царапаю подбородком ее спину, обхватываю Снежану за талию, развязываю рубашку — мои пусть носит! И кусаю снова, за спину, одновременно загибая сладенько дрожащую девочку удобнее. От вкуса ее кожи, от контраста моей — светлой, и ее — смуглой, рвет крышу. Возбуждение срывает тормоза, запах ее желания — рай… Ты же готова меня принять? Скажи мне «да», скажи, блядь! Да… еще… глубже…
Лифт открывается, перед нами стоят бабушка с мелким пацаненышем. И меня снова выносит в реальность из фантазии, в которой я имею Снежану в лифте.
Она идет впереди меня. Я снова как привязанный — за ней. К ноге, да!
Незаметно поправляю эрекцию, и охренеть как радуюсь, что Снежана идет не рядом. Нахер такие фантазии! Представляю мертвых котят, стервятников, то, как батя рубил курицам головы и прочие маньячества… Ну, падай уже, невовремя ты встал, дружище!
Из-за диалога со своим членом, я пропускаю момент, когда Снежана открывает дверь своей машины.
— Падай, красавчик, — командует с улыбкой, и садится за руль.
Реально, госпожа. Но не тащить же ее в свою тачку.
Снова психую на себя. Ну что я за дебил рядом с ней!
Пристегиваюсь. Надеюсь, Снежана нас обоих не угробит на дороге.
Через несколько минут я расслабляюсь — ну конечно же, она и машину водит идеально! И это еще больше меня раздражает. Уже можно капризно топать ножками, а?
— Куда едем? — спрашиваю ее, заглядываю в бардачок, а там взрыв новогодней хлопушки — всякая женская дребедень, бардак и хаос: жемчужные бусики, зеркальце, чупа-чупсы и что-то неопознаваемое, но милое.
— Кататься.
— А конечная цель?
— Конечной цели нет. Просто покатаемся. Дома я насиделась, — бросает легкомысленно, и вдруг кидает угрозу: — За город тебя увезу. Чтобы, если на работу вызовут, ты не смог до нее добраться.
— Воу, полегче, моя госпожа, — ржу.
Но, на удивление, мне приятна эта своеобразная забота. И плевать, если она вызвана ее скукой.
— Ты вчера ко мне на работу приехала, чтобы этот выходной выбить? Или что-то случилось?
— Случился мой гадкий язык. Отчиму наговорила гадостей. Надеюсь, он маме не расскажет, — вздыхает Снежа, и бросает на меня ранимый взгляд.
И эта ее ранимость снова меня выносит! Иногда смотрю на Снежу, и неоновая надпись высвечивается: «Эта — справится!». Потому что сильная. Но иногда я не наблюдаю в ней никакой силы, несмотря на гопнические замашки, а вот слабости, ранимости, одиночества — океан.
— Забей. Неприятно с ними общаться — не общайся, Снеж. Ты не обязана. Я плохо твоих родных знаю, но то, что видел мне не понравилось. И твоя мать… — не договариваю.
Не говорить же Снеже, что ее мама — зажравшаяся сука.
Но Снежана будто улавливает мои мысли, и качает головой:
— Она не всегда такой была. Мама… ты же видел ее? Ей агенты предложения делали. Пару лет помоталась бы по Азии, а потом — топ-модель. В нее готовы были вкладываться, но мама выбрала меня. С маленьким ребенком — какие поездки по Азии, и общежитская жизнь с наркоманками-моделями? Только если бабушке и дедушке меня на воспитание сдать. Мама карьерой пожертвовала, чтобы меня вырастить.
— Все равно ты ничем ей не обязана. Никому не обязана, Снежана, — спорю зачем-то.
Не нравится мне этот жертвенный тон, потому что. Пусть остается легкомысленной эгоисткой! Ей идет.
— Личной жизнью мама тоже жертвовала. Помню, был у нее мужчина, ко мне относился как к опасной зверушке, но не обижал. Мама его прогнала, он к нашей двери приходил и орал, что готов ее принять даже, — тут Снежана морщится брезгливо, — с личинкой. А она — тварь неблагодарная!
— Личинка — это ты?
— Угу. Мама тогда включила Рефлекс — «Нон-стоп» на всю громкость, чтобы этих криков не слышать, и мы танцевали с ней. Так, что люстра тряслась. До сих пор эту песню люблю. Соседи потом приходили ругаться, — хихикает. — А затем мама с отчимом познакомилась. И мы переехали. Во дворец! Мама сказала, что если меня кто-то обидит — я сразу должна сказать ей, и мы уйдем. И коршуном следила за всеми. А потом…
— Не уследила? — подсказываю.
— Потом расслабилась. Знаешь, некоторым противопоказаны большие деньги. Мама из таких. Она панически боится, что снова придется работать на нескольких работах. Что отчим ее бросит, Ваню заберет. Что молодость уходит — боится. Вот и сходит с ума. Так что не думай о ней плохо, пожалуйста. Мама подарила мне счастливое детство. И вообще, может я тоже ближе к сорока годам немного чокнусь!