— Ты где? — почти выкрикнула я, еле сдерживая гнев.
— Далеко. — На заднем фоне доносились звуки музыки и, кажется, мужской голос, что-то басивший.
— Лена, ты где? Куда ты поехала ночью?
— Какая разница, Оль? Уехала и уехала, — сказала она.
— Вера проснулась, перевернулась и плакала, потому что не могла сама обратно лечь на спинку.
— Да она задолбала орать, — прошипела сестра с ненавистью. — И ты задолбала. Все Вера да Вера. Вера да Вера! Не могу. Аж тошнит!
— Лена, ты в своем уме? Она твоя дочь, и она нуждается в тебе. А ну, быстро домой. — Я все еще надеялась вразумить сестру.
— Я не приеду больше.
— В смысле — больше не приедешь? — опешила я.
— С меня хватит. Не могу я, понимаешь, — зарыдала она, и я догадалась, что сестра изрядно выпила. — Не могу так больше. Ну какая из меня мать? Мне всего девятнадцать. Я жить хочу. Учиться. Работать. Найти нормального мужика.
— Лена! — резко осадила я ее. — Ты что несешь? Ты уже родила. У тебя уже есть дочь. И этого не изменишь. Это не котенок и не игрушка, которую можно убрать на антресоль за ненадобностью.
— А я не хочу этого ребенка, никогда не хотела.
— Неужели? Не ты ли кричала, что будешь самой замечательной мамой на свете?
— Я ошиблась. У меня сил нет никаких, — всхлипывала Лена. — Я четыре месяца сама не своя. Ни погулять, ни в клуб сходить, ни поспать толком.
— Господи, Лен. — Я вздохнула и постаралась произнести как можно более спокойно: — Давай ты переночуешь там, где ты сейчас. Придешь в себя, а завтра вернешься домой. Всем сложно первые месяцы после родов, но это ведь все временно.
— Хватит! — пьяным голосом промычала она в трубку. — Хватит меня лечить. Знаю я это временно. А у меня крыша уже отъезжает от этого долбанного материнства. Знаешь, что я хотела сегодня сделать? Знаешь? — визжала она в телефон.
— Что? — севшим голосом спросила я.
— Закопать ее на хрен. Вырыть на огороде ямку поглубже и закопать ее, чтобы не орала!
— Ты чокнулась! — Я даже дар речи потеряла от такого признания.
— Вот именно, я почти чокнулась, потому и сбежала, от греха подальше. Иначе я ее убью, собственными руками придушу, понимаешь? — всхлипывания сестры превратились в пьяную ругань. — Короче, ты старшая, тебе и решать. Делай с ребенком что хочешь. Хочешь, сама расти, хочешь, в детдом сдай. Мне она на хрен не нужна. И домой, в этот вонючий сарай, я больше не вернусь.
— И куда же ты подашься? Небось, покорять Оренбург и очередного уродца-мажора? — язвительно спросила я.
У нас с Леной всегда были напряженные отношения, но я никогда не думала, что смогу ее вот так, в одночасье, возненавидеть. А сейчас я ее ненавидела.
— Кому нужен Оренбург, я в Москву поехала. Там больше возможностей.
— Овца. Какая же ты тупая овца! — выругалась я в сердцах. — Ты зачем все деньги забрала? Ни копейки дома не оставила.
— Вообще-то, эти деньги мне Мирон дал.
— Он их дал на ребенка.
— Обойдется твой ребенок…
— Не мой! — оборвала я. — Не мой, Лен, а твой.
— А пошла ты! — И Лена отключила телефон.
Я на автопилоте щелкнула чайник, потом залила растворимый кофе кипятком, потом так же бездумно выпила горький напиток. Медленно, словно зомби. Даже не поморщилась от противного вкуса, хотя никогда не любила горький кофе. Вот и моя жизнь на вкус такая же. А какова она будет у Верочки? Отца нет, мать наговорила таких ужасных вещей, что у меня волосы встали дыбом. Хотела закопать ее в огороде, чтобы не орала. От омерзения к собственной сестре меня аж передернуло, и тут же я пришла в себя. В ушах что-то шумело.
Прислушалась и поняла, что шумит вовсе не у меня в голове, а на улице. Нахмурившись, я приоткрыла дверь и выглянула наружу. Это шумел Урал, в непосредственной близости от которого мы жили. На реке начался паводок, и вот уже несколько дней уровень воды в Урале катастрофически возрастал. Было тревожно, но местные власти убеждали народ, что ничего страшного случиться не может, все-таки не первый паводок переживаем.