Санька забрался на трубу и стал одной ногой сбрасывать снежные комья в пенные буруны. Не удержался малой на скользкой покатой поверхности и соскользнул в воду. Крик почти утонул в шуме воды. Течением его мгновенно затянуло в трубу, и только слабые ручонки цеплялись за её край.
Остальное произошло в считанные секунды. Я и сам не осознавал, что делаю. Мы были совсем рядом, и я бросился на помощь. С разбега прыгнул в прибрежный снег у трубы и сунул руку внутрь. Видел я тогда только слабеющие, побелевшие от напряжения, костяшки тонких детских пальцев. Нащупал Сашку в воде и схватил за шиворот. Невероятным для себя усилием, выдернул его оттуда, отшвырнул на берег, и выскочил сам. Ещё пару секунд и снег под моими ногами размыло. Останься я там хоть немного больше, вылавливали бы нас на другом конце трубы. Если бы, конечно, не зацепились внутри…
Об этом случае тогда никто не узнал. Мать бы прибила Толика за брата. А так досталось только Сашке за мокрую одежду.
В двадцать один я вытащил из озера свою подругу.
Она почти не умела плавать. И чёрт меня дёрнул покатать её на спине. Отплыли-то от берега совсем недалеко, а она, потеряв дно под ногами, запаниковала. Стала судорожно хвататься за мою шею и карабкаться на голову. Никакие уговоры успокоиться, не действовали, и, естественно, мы вместе пошли на дно.
Как спасать утопающих, меня учили. И это, по-видимому, нас спасло. Не уверен, что я тогда действовал сознательно. Как-то всё само получилось. Больно дёрнул её за пальцы, вырвался из захвата, вынырнул и глубоко вдохнул. Когда её вытянул на поверхность, она снова попыталась ухватиться за шею. Пришлось жёстко заломить руку за спину, чтобы не сопротивлялась. А потом медленно погрёб одной рукой к берегу. Она хватала ртом воздух, кашляла захлёбываясь, и отплёвывалась, лёжа на спине. Десяток метров показался мне длинной в милю, время будто остановилось, а вот силы предательски таяли. И уже когда понял, что не дотяну, толкнул её из последних сил к берегу, а сам ушёл под воду. Но, избавившись от груза, тут же вынырнул. Несколько гребков вдогонку, и снова мощный толчок к берегу, а там уже и дно под ногами появилось. Ухватил своё «сокровище» в охапку и вынес на травку. Пусть отдышится.
Потом был замерзавший пьяный бомж, за ним пожилой мужчина, у которого остановилось сердце, ещё боцман, сорвавшийся под лёд. А когда я стал капитаном большого спасателя, счёт спасённым потерялся окончательно.
В нашем посёлке жил Маркела. Это мы его так прозвали ещё во времена буйной юности. Ох, и покуролесили же мы тогда! Набеги на чужие сады, разбитые уличные фонари, драки на танцах, да много ещё чего. Но всё это в прошлом. Наша былая компашка разбрелась по свету. Многие давно уже остепенились, обзавелись семьями. Кое-кто слишком рано покинул этот мир. Царство им небесное. И только Маркела застрял в безвременье. Все люди, как люди, а этот убогий какой-то. Вымахал под два метра ростом, а тощий остался, как велосипед. Да и ума не нажил, так в отрочестве и застрял. Где-то пытался работать, но скоро бросил это никчёмное, по его мнению, занятие. На что жил, не понятно. Да и жил-то в полуразвалившейся хибаре, которая осталась ему от бабки. Вечно ходил в ватных штанах, обрезанных кирзачах и замызганной фуфайке. Даже летом не снимал верхнюю одежду, лишь меняя ушанку на кепку. Никогда не загорал, а потому и был бледен как смерть. На иссохшем лице выделялся длинный тонкий нос, а во рту несколько жёлтых от курева зубов. Пил всякую гадость, и ел соответственно. В итоге, довёл себя до состояния местного юродивого. Были у него родственники, но они практически с ним не общались. Односельчане иногда подкармливали его, или наливали стакан за нехитрую работу.
Но была в нём какая-то притягательность. Бывало, заскакивал я к нему после трудов праведных «на огонёк» с литрушечкой «огненной воды». Засиживались, порой, до утра. Бывало, бегали за «добавкой» к соседке напротив. Он по-пьянке становился таким философом, просто заслушаешься. Ну, профессор, не иначе. Откуда в нём это появлялось? А с годами «ударился» в религию. Но необычно, как все, а по-своему. В церковь не ходил, попов ненавидел, икон в доме не держал. Говорил: «Я с Богом сам разговариваю». А ещё экспромтом стихи свои читал, и тут же их забывал. Никогда не пытался поучать жизни, да и чему он мог меня научить. С трезвым разговаривать не о чем, а вот под рюмашку, любо-дорого.
– Хочу пойти в спасатели, людей буду спасать, – однажды в подпитии разоткровенничался я.
– В спасатели? Иди, спасай, – с показным равнодушием ответил он, – да только, может, не твоё это дело.