Нет, конечно, изъясняться по-монгольски я умею, но вот что я им должен сказать? Что мы пришли с миром, а оружие несем, чтобы на зайцев поохотиться? Или крикнуть грозным голосом: "Копья на землю, руки вверх"? Увы, но верховный командующий детали оной операции не продумал, великодушно оставив их проработку мне. В мирное время я бы поспорил и, скорее всего, убедил бы воеводу в непрактичности подобного риска. Однако прямо в разгар развертывания всех сил перед генеральным сражением пререкания неуместны. Их никто и слушать не станет. Так что, дав наказ Плещею со Сбыславой беречь княжича, я напоследок хлопнул Ярика по плечу и помчался к вражескому становищу. Вернее, не помчался, а неспешно потрусил по хляби, сопровождаемый всего лишь полусотней городецких всадников. Дабы показать, что намерения у меня исключительно мирные, конная дружина поотстала, пропустив меня вперед, и никакого оружия я в руках не держал.
Чем ближе мы подъезжали к становищу, тем мрачнее я становился. Никаких исторических прецедентов на подобный случай не имелось, а гениальные идеи, как силой разума одолеть злобных дикарей, в голову не приходили. Единственной приятной думой в тот момент была мысль о том, что не зря я разрешил Сбыславе остаться при войске. Если вдруг обстоятельства сложатся, скажем так, неудачно и Ярослава придется эвакуировать, то витязи могут постесняться спасаться бегством, пусть даже вместе с князем. А вот нянька своего подопечного выручит охотно, просто схватит в охапку и увезет в крепость. Она же как раз для охраны княжича и пристала к дружине.
Конный дозор степняков численностью тоже примерно в полсотни в нерешительности стоял на месте, гадая, зачем мы приперлись. Поняв, что едущий впереди войска человек что-то орет по-ихнему, монголы сразу стрелять не стали и подпустили меня метров на тридцать. Но затем им стало ясно, что никаких конструктивных предложений у толмача не имеется, и интерес слушать меня у них сразу пропал.
Видя, что сразу с десяток монголов подняли луки и направили в мою сторону, я пришпорил коня, вдобавок с силой огрев его плеткой. Как ни странно, но ни малейших угрызений совести за издевательство над бедным животным в тот миг я не чувствовал. Все-таки в ближайшие секунды и меня, и коня утыкают стрелами, а если мы разгонимся, то вражины, может, и промахнутся.
Нет, большинство монголов, конечно, не промахнулись. Три стрелы проткнули щит и уперлись в пластины брони, а еще две со звоном отрикошетили от наплечника и наруча правой руки, не прикрытой щитом. В голове звенело, возможно, от чиркнувшей по шлему стрелы. Но коняге, ничем не защищенному, окромя собственной шкуры, пришлось намного хуже. Он принял на себя большую часть метательных снарядов, предназначавшихся мне, и хотя не погиб сразу, но споткнулся и на полном ходу опрокинулся набок. Вот тут я первый раз в жизни помянул добрыми словами наших тренеров, зверски мучавших меня сначала на тренажерах, а потом и на живых лошадях. Я еще не успел сообразить, что падаю, а ноги уже мгновенно выдернулись из стремян. Плюх, и сгруппировавшись, я покатился по земле. На этот раз обошлось без переломов и вывихов, но правой руке, на которую пришлось приземлиться, опять досталось. Однако на ушибы настоящие витязи внимания не обращают, и вытащив дрогнувшей дланью свой старенький меч, я изготовился к обороне.
К сожалению, супостаты не оказались столь любезными, чтобы дать мне хоть несколько секунд, дабы прийти в себя. Раз, и наскочивший всадник со злостью ткнул в меня копьем. Удар был мастерский, и, проткнув щит насквозь, наконечник вышел с другой стороны. Но ничего, на мне пока ни царапины, а похожую ситуацию на тренировках разбирать приходилось. Рванув щит в сторону и помогая правой рукой, я удачно лишил противника копья, правда, оставшись при этом без щита. Два, и ничуть не смущенный потерей пики монгол обрушивает мне на голову топорик. Но, конечно, подставлять под удар голову или даже меч я не собирался. Одно дело, когда воин стоит в общей шеренге и деваться ему некуда, и другое, если он волен двигаться в любом направлении, как ферзь по шахматной доске. Сокрушительный удар пришелся в пустоту, а я тем временем успел сделать пару шагов, обойдя монгольского коня сзади, и рубануть по задней ноге несчастного животного. Все, топорщик пока занят своими проблемами и ему не до меня. Большинству монголов, кстати сказать, тоже. Сначала они получили пару разрозненных залпов от городецких дружинников, а потом сошлись с ними в ожесточенной сече. Ни та, ни другая сторона не успела толком построиться, и бой принял характер общей свалки и отдельных стычек. Меня могли в этой толчее просто затоптать, но гридни, атакуя, старательно объезжали боярина, а монголы по привычке обращали внимание в первую очередь на конного противника, по их мнению, более опасного.
Но зато спешенные цирики считали своим долгом уничтожить в первую очередь именно меня. Спереди неспешно, переваливаясь с ноги на ногу, наседал широкоплечий приземистый батыр. Ни шлема, ни щита у него не осталось, но зато он держал обеими руками полутораметровый обломок копья. Справа подходил бронированный хошучи с длинным мечом, а слева спешенный мною противник торопливо шарил в грязи в поисках орудия убийства.
Приехали, и что мне теперь делать? Я только раз дрался по-настоящему сразу с несколькими противниками. Правда, в тот раз все обошлось, но расправиться с доспешными воинами — это не то же самое, что с легковооруженными разбойниками, тем более считающими тебя безобидным монахом.
Что следует делать, когда у нападающих численное преимущество? Во-первых, можно построить стену щитов, но я-то один, да и щита лишился. Второе, можно убежать. Но тут, помимо этической стороны вопроса, имеется серьезное возражение: в бегстве можно запросто получить стрелу в спину, а если сойтись с монголами в рукопашной схватке, то враги стрелять в меня не станут. Значит, остается третий вариант — атаковать самому, постаравшись разбить противников по частям, то есть по одному. И вот тут сказался дурацкий гуманизм двадцать первого века. При здравом размышлении мне следовало сразу прикончить безоружного монгола, а не ждать, пока он ударит в спину. Но времени на раздумья не оставалось, и въевшиеся на уровне инстинктов этические нормы заставили пожалеть несчастного арата.
Хорошо, начну с хошучи. Вот только как же его быстро убить за несколько секунд? Это в спортивном фехтовании достаточно легонько дотронуться рапирой, и укол засчитан. А в реальном сражении требуется очень сильный удар, чтобы проткнуть броню или сломать кость, или же нужно точно попасть тяжелым мечом в незащищенное место.
Агарянин рассуждал аналогичным образом, и вместо того, чтобы тыкать в мой доспех оружием, почти без размаха долбанул меня кромкой тяжелого щита. Судорожная попытка парировать удар привела к тому, что мой клинок отлетел куда-то в талый сугроб, и я остался безоружен. Но, не дав ворогу насладиться победой, я тут же схватил правую руку монгола и начал её выкручивать, стараясь отнять меч. Две руки против одной давали явное преимущество, а места для размаха щитом не оставалось, так что еще секунда, и я завладел бы оружием. Однако подоспевший плечистый батыр уже замахивался на меня, и пришлось срочно ретироваться. Отступая от бесчестных противников, нападающих трое на одного, я лихорадочно соображал, стоит ли доставать кинжал или все же оставить руки свободными. Все-таки ножиком достать врагов трудно, а вот отнять у них топор или копье свободной рукой — вполне возможно.
Ох ты, еще ни одного вопречника не убил, а уже четвертый подбегает, направив мне в живот сулицу! Сразу же промелькнула печальная мысль, что мне уже никогда не написать докторскую диссертацию. И, главное, хоть бы один дружинник озаботился спасением своего боярина. То ли они так увлеклись рубкой, то ли искренне считают меня великим воином.
Еще миг, и пришлось бы бедному Гавше показать навыки бега, но сзади выскочил всадник, едва не задев меня, и татары отшатнулись в стороны. Тот, который хотел стать четвертым, еле успел, бросив дротик, откатиться в сторону, чтобы не быть растоптанным.