В канву разума Фридриха вплетались все новые сцены. Давние сны о Лии, которая расплетала косы и перед овальным зеркалом, стоявшим на комоде в спальне, расчесывала волосы – длинные, золотистые, шелковистые. Сладостные арии в исполнении его жены, у которой было настоящее альпийское сопрано. Сцены из домашней жизни: бабушка вырывала упрямые сорняки на огороде, месила тесто и резала кубиками пурпурные сливы для его любимого пирога. Запах свежеиспеченного хлеба и затянувшаяся тишина поднимали Фридриха ближе к поверхности.
А потом слышались новые голоса – шепот, нежный, женский, мимолетный. Фридрих вяло раздумывал о том, являются ли мелодично звучащие вопросы и ответы, напевание вполголоса и заверения доказательством того, что к нему спустились ангелы. Возможно, прикосновение ко лбу, теплое давление на губах, легкое скольжение по щеке означали, что его коснулся крылом серафим? Иногда Фридриху снились волнующие формы спящей рядом Лии, снилось, что ее ласковые слезы падают ему на лицо, на руки, подобно весеннему благодатному дождю. И он знал, что находится в раю. Но и там царила тьма.
Лия не в силах была сдержать слезы, падающие на лицо, грудь, руки Фридриха.
Ей вернули не мужа, а израненную, чахлую оболочку когда-то крепкого, сильного мужчины-защитника, любимого человека, который не хотел идти воевать.
Она молилась и ждала его возвращения – но живого-здорового, прежнего Фридриха, а не этой оболочки. Он не смотрел на нее, казалось, не слышал ее, даже не понимал, что она рядом.
В первую ночь Лия закрыла дверь спальни и легла рядом с мужем. Он так и не открыл глаза, а она так и не уснула.
Настало утро. Лия поднялась, умылась, оделась. Потом умыла и одела мужчину, разделившего с ней ложе, натянула на него через голову свежую сорочку, просунула руки в рукава. Поменяла испачканные простыни. Но она отказывалась верить, что это и есть Фридрих. Она стиснет зубы еще на один день, на большее просто не было сил.
«Завтра – может быть, завтра – он откроет глаза и увидит меня».
Убедить главного редактора вернуть его в Мюнхен в начале декабря оказалось проще, чем Джейсон себе представлял. Редактора поразил сенсационный материал Янга о неудавшейся попытке покушения на Гитлера в мюнхенской пивной. Сразу после восторженного выступления с речью перед ветеранами в годовщину «пивного путча», которая вызвала многочисленные «Heil Hitler!», фюрер ушел, живой и здоровый, всего за несколько минут до взрыва бомбы. Несмотря на арест в Обераммергау и последующее избиение, Джейсон наслушался достаточно в кругах СС, чтобы описать события в пивной под новым углом, так сказать, изнутри. Фокус был в том, чтобы статью напечатали, чтобы она прошла цензуру. Но в любом случае материал, собранный Джейсоном «на поле боя», поднял журналиста в глазах главного редактора.
Второй фокус – выйти из редакции, минуя Элдриджа, убедить коллегу в том, что у него нет скрытых мотивов и припрятанного в рукаве потрясающего осведомителя из Мюнхена. И не имеет значения, что синяки еще не сошли с лица Джейсона, челюсть до сих пор саднила, когда он брился, а три сломанных ребра едва не заставляли его сгибаться пополам.
– Ну и кто же из нацистов у тебя в кармане? – допытывался Элдридж.
– Кого ты имеешь в виду? Того, кто избил меня до полусмерти? Или того, кто оттащил его от меня? Выбор за тобой. А могу назвать и обоих. – Джейсон засунул печатную машинку в футляр.
– Я говорю о том, который «слил» тебе информацию о бомбе, заложенной в пивной для Гитлера. О том, кто послал тебя в нужное место в нужное время, чтобы ты написал сенсационный материал. А может быть, о том, кто звонил тебе вскоре после твоего отъезда?
Сердце Джейсона замерло. «Сюда звонил Шлик? Вот как он узнал – вот почему приехал с обыском. Он следил за мной. Я мог вывести его прямо на Рейчел и Амели! Я мог…» Янг заставил себя закрепить машинку ремнями, закрыл дорожный кофр, щелкнул замком. «Оставайся невозмутимым – дыши – относись ко всему проще».
– И что ты ему рассказал? Велел ехать туда и избить невиновного? Наверное, он раскопал что-то ужасное – например, что фрицы недовольны нормой на мясо в тылу. Давай отправим письмо лично фюреру. Поучим его.
– Очень смешно!
Джейсон поморщился, осторожно продел руку в рукав.
– Я вообще известный шутник.
– И что дальше? О чем ты будешь писать?
– О рождественских ярмарках – о церковной утвари, резных фигурках на сюжет «Рождества Христова», о колокольчиках, пиве, немецкой выпечке, которая потом откладывается у тебя на талии, – иногда нужно бросать вызов организму. Все любят немецкие рождественские ярмарки, и маловероятно, что Адольф Гитлер станет выступать там с речью. Значит, мне больше ничего не грозит. – Джейсон нахлобучил шляпу, лихо сдвинул ее набок, но даже это простое действие заставило его поморщиться. – С этих пор все выдающиеся речи рейхсканцлера – твои. Я сыт по горло этими «Heil Hitler!».