Он хрустнул костяшками пальцев, его губы растянулись в холодной улыбке:
— Мне не надоедает.
— Постарайся не убить их.
Яков холодно улыбнулся:
— Я с этим разберусь.
***
Я смыл кровь с рук в ванной на складе, вода в раковине окрасилась розовым. Мысли крутились вокруг Евы. Когда она позвонила, её голос, пропитанный страхом, полоснул меня, как нож. Мы с Яковым уже возвращались на склад, но я связался с контактом, чтобы вычислить, откуда был звонок. Парковка дешёвой гостиницы встретила нас вонью перегара и тухлого мусора. Мы стояли, оглядываясь, пока её крик — пронзительный, душераздирающий — не разорвал ночь из комнаты наверху.
Когда я выбил дверь комнаты и увидел это животное на Еве, мне потребовались все силы, чтобы не убить человека на месте.
Состояние того дешёвого номера в гостинице, с пустыми пивными бутылками и переполненной пепельницей, взбесило меня. Я думал, что, вернув её полиции, обеспечу ей безопасность. Вместо этого она попала к двум мразям, которые не заслуживали дышать.
Я вернулся в лофт, постучал в дверь, чтобы не напугать её, и вошёл. Остановился, когда обнаружил, что она сидит на моём диване, одетая в штаны для йоги и большой свитер. Она прижимала пакет со льдом к глазу, а другой глаз настороженно следил за мной.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, останавливаясь в паре шагов.
— Нормально, — её голос был хриплым, будто слова царапали горло.
Я подошёл к кухонному острову, достал из ящика пузырёк с таблетками и поставил его на стеклянный кофейный столик. Потом налил ей воды из фильтра, графин звякнул о стакан. Поставил его рядом с таблетками и опустился в кресло, напротив.
Она уставилась на пузырёк:
— Что это?
— Обезболивающие. Ацетаминофен с кодеином. Они помогут от боли.
Её язык осторожно коснулся треснувшей губы, и я заметил, как она вздрогнула от боли:
— У меня были такие, когда я повредила ногу.
Мне хотелось выпить — бутылка виски в баре манила, — но я не хотел, чтобы она видела, как я пью. Не после того, через что она прошла. Не хотел, чтобы она думала, будто я могу стать таким же, как те ублюдки.
Она отложила пакет со льдом, и я увидел её глаз — не слишком опухший, но кожа под ним уже начала синеть. Ева попыталась открыть пузырёк, но её пальцы дрожали, крышка не поддавалась.
Я наклонился и протянул руку. Она передала мне пузырёк, избегая смотреть в глаза. Я открыл его, высыпал две таблетки ей на ладонь.
— Начни с двух. Если будет больно, через пару часов можно ещё одну.
Она проглотила таблетки, запив водой. Я изучал её. Она выглядела такой хрупкой, будто одно неверное движение — и она разлетится на куски. Синяки заживут, но то, что произошло сегодня, оставило рану глубже, чем может залечить лёд или таблетки.
— Ты ела? — спросил я.
— Я не была голодна, — её голос был почти шёпотом.
Она выглядела измученной. Ей нужно было поесть, но я не стал давить.
— Что с ними случилось? — вдруг спросила она, прерывая мои мысли.
Я не хотел пугать её, но и лгать не собирался. Она заслуживала знать, что я сделал с теми, кто посмел её тронуть.
— Мы с Яковым с ними разобрались.
Она уставилась на меня:
— Они мертвы?
Я подумал о Якове и его металлической трубе:
— Они очень близки к смерти, но не мертвы.
Она глубоко вздохнула, её плечи чуть расслабились.
— У тебя будут из-за этого неприятности?
— Они не заговорят ни о тебе, ни обо мне.
Её взгляд скользнул по мне, избегая глаз:
— Что ты хочешь за то, что помог мне?
— С чего ты взяла, что я чего-то хочу?
Она теребила в руках пакетик со льдом:
— Каждый чего-то хочет.
Я подумал об этом:
— Я хочу, чтобы ты хорошо выспалась.
Она подняла на меня свои зелёные глаза, изучая моё лицо:
— Это всё?
Я знал, о чём она спрашивает, и меня бесило, что ей вообще пришлось спросить:
— Это всё.
Ева нервно сглотнула:
— Если мне придётся… ну, знаешь… я бы предпочла с тобой.
Я откинулся в кресле, скрестив руки:
— Ты хочешь сказать, что, если выбирать между мной и теми грязными полицейскими, ты бы выбрала меня?
Она сильно покраснела:
— Я думаю, ты будешь… лучше.
Ирония её слов резанула меня. Я посмотрел на её покрытое синяками лицо. Я никогда не прикоснусь к ней. Она была слишком хрупкой, слишком уязвимой — не для игр, в которые я привык играть.
— Я никогда к тебе не прикоснусь.
Она втянула воздух:
— Ты не прикоснёшься?
— Ты не в моём вкусе, — солгал я.
Она избегала моего взгляда:
— Ты расскажешь полиции, что я здесь?
— Нет, если ты этого не хочешь.
Она покачала головой:
— Нет, не хочу.