— Ты та шлюха, ради которой Илья решил поиграть в героя?
Я стиснула мяч так сильно, что пальцы побелели:
— Я не шлюха.
Он шагнул ближе, его дыхание пахло табаком и чем-то кислым:
— Не то, что я слышал. Сколько ты берёшь за ночь, а?
Я попыталась обойти его, но он стоял, как стена:
— Этот разговор окончен.
Его пальцы сомкнулись на моём запястье, грубые и цепкие, как старый канат:
— Разговор окончен, когда я скажу, девочка.
Пронзительный свист разрезал воздух. Мы оба подняли головы. На балконе стоял Илья, его силуэт тёмным пятном выделялся на фоне тусклого света. Мужчина разжал хватку и, не оглядываясь, зашагал прочь, будто его и не было. Илья жестом велел мне подняться в его кабинет. Я смотрела, как он скрылся за дверью, а Яков остался на балконе, провожая меня взглядом.
Я подобрала мяч, который уронила, когда мужчина схватил меня за запястье, позвала Петрушу, и мы двинулись к лестнице. Металлические ступени гудели под ногами, а сердце всё ещё колотилось, как после бега.
— Ты в порядке? — спросил Яков, когда я поднялась.
Его голос был мягче, чем обычно, но в глазах читалась настороженность.
Я хотела выпалить, почему обо мне ходят такие слухи, почему меня называют проституткой, но прикусила язык. Кто я такая, чтобы возмущаться? Я была здесь на птичьих правах, во власти Ильи и его людей. Они могли называть меня как угодно — их игра, их правила. И всё же внутри всё сжималось от унижения.
— Я в порядке, — солгала я, глядя в сторону.
Яков нахмурился, его брови сдвинулись:
— Ты уверена? Что сказал тебе Лев?
— Ничего.
Я отвернулась, чтобы он не увидел, как дрожат мои губы.
***
Когда я вошла в кабинет Ильи, он поднял глаза от стола. На нём лежали какие-то бумаги, рядом стояла кружка с недопитым кофе, а в воздухе витал слабый запах кожи и оружейной смазки. Он бросил ручку на стол и откинулся в кресле, давая мне понять, что я полностью завладела его вниманием. От этого взгляда я чувствовала себя голой, уязвимой. Петруша запрыгнул на диван, свернулся калачиком и тут же захрапел.
Я всё ещё злилась из-за слов Льва, из-за того, как легко люди вешали на меня ярлыки. Мой голос прозвучал резче, чем я хотела:
— Ты хотел меня видеть?
Илья прищурился, уловив мой тон:
— Что случилось со Львом?
Я отвела взгляд, уставившись на ковёр:
— Ничего.
Он наклонился чуть ближе, и я кожей почувствовала его внимание:
— Твои перья взъерошены, Ева.
Я подошла к книжной полке, чтобы чем-то занять руки. Мои пальцы скользнули по хок feasters, холодной и гладкой, с выгравированной датой какого-то матча. Я повертела её в руках, потом поставила обратно:
— Мои перья в порядке.
Он сцепил руки за головой, отчего его рубашка натянулась на груди:
— Нам нужно уладить кое-какие дела.
— Какие?
Я повернулась к нему, скрестив руки.
— Если обвинение не знает, жива ты или мёртва, они не смогут удержать Лебедева. Без свидетеля дело развалится.
Я опустилась в кресло напротив, чувствуя, как усталость накатывает волной:
— Откуда ты всё это знаешь?
Он проигнорировал мой вопрос, как будто я и не спрашивала:
— У нас есть варианты.
— Какие?
— Ты можешь встретиться со следователем Шевцовой. Сказать ей, что с тобой всё в порядке.
Я покачала головой, вспомнив её холодные глаза и допрос, который длился четыре часа. Она смотрела на меня, как на мусор, который надо вымести:
— Нет. Только не она.
Он подался вперёд, положив локти на стол. Его взгляд стал острым, как лезвие:
— Что у тебя с ней произошло?
Почему Илья был таким всевидящим? Я пожала плечами, не желая вдаваться в те четыре часа, когда меня допрашивали как преступника:
— Что ещё?
— Ещё вариант — встреча с адвокатом обвинения.
— Да, давай сделаем это.
Я выпрямилась, надеясь, что это хоть немного продвинет дело.
Он смотрел на меня так, что я едва выдерживала. Его глаза будто просвечивали меня насквозь, выискивая трещины.
— Что? — не выдержала я.
— Мне не нравятся секреты.
Я фыркнула:
— Ты думаешь, у меня есть секреты? Кажется, ты знаешь о моей жизни больше, чем я сама, а я о тебе — ничего.
Его губы дрогнули в намёке на улыбку:
— Это другое.
— Почему?
— Я главный.
Я закатила глаза:
— Это не так работает.
— О, это точно так работает.
Он усмехнулся, и от этой лёгкости я почувствовала тепло в груди, несмотря на раздражение.
— Ты не в настроении, да? Петруша последний нерв тебе вымотал?