Я не могла отвести взгляд от его лица — от растрёпанных тёмных волос, падающих на лоб, от лёгкой щетины, подчёркивающей резкие скулы. Он был слишком… настоящим, слишком большим для этой серой набережной, для этого момента. Его присутствие было как магнит, и я чувствовала, как моё тело невольно тянется к нему, несмотря на страх, который всё ещё жил где-то глубоко внутри.
Наш разговор прервал Лев, старик с лицом, будто вырезанным из корявого дерева. Его глаза сверкнули, когда он заметил меня. Он щёлкнул пальцами, словно я была официанткой в дешёвом кафе.
— Эй, принеси мне кофе.
Я замерла, но Илья повернулся к нему так резко, что воздух, казалось, потрескался.
— Что за чушь ты несёшь? — его голос был холодным, как зимний ветер, и в нём чувствовалась угроза, от которой даже у меня по спине пробежали мурашки.
Лев пожал плечами, но в его взгляде мелькнула настороженность.
— Она тут, пусть будет полезной.
— Тебя не касается, как она проводит время, — отрезал Илья, и его слова упали, как камни. Он посмотрел на меня. — Лев не хочет кофе.
Напряжение между ними было осязаемым, как натянутая струна, и я поспешила увести Петрушу, бормоча что-то о прогулке. Я не хотела быть в центре их конфликта — или любого другого, если уж на то пошло. Моя жизнь и без того висела на волоске.
У дверей я столкнулась с Яковом.
— Вы с Петрушей на улицу? — спросил он, и его голос был тёплым, как солнечный луч в холодный день.
— Ненадолго, — ответила я, чувствуя, как мои плечи расслабляются в его присутствии.
Он кивнул и пошёл рядом, пока мы стояли под бледным октябрьским солнцем. Петруша радостно нюхал траву, а я пыталась понять Якова. Он был защитником, как Илья, но его доброта казалась менее… тяжёлой. Или это была маска? Я не знала. Мужчины в этом мире были для меня загадкой, а после всего, что я пережила — допросов, угроз, того ужаса в гостиничном номере, — я не доверяла своим инстинктам настолько, чтобы читать их.
— Как дела? — спросил он, и его голос был таким искренним, что я почти забыла о холоде, пробирающем через тонкую куртку.
— Нормально. Учусь. Готовлюсь к следующему семестру, — я улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. Яков видел меня в худший момент моей жизни — в том гостиничном номере, где он и Илья спасли меня от полицейского, чьи руки всё ещё снились мне в кошмарах. Но он никогда не упоминал об этом, и за это я была благодарна.
— Что изучаешь?
— Бизнес. Хочу открыть танцевальную студию. Когда-нибудь, — я пожала плечами, ожидая, что он посмеётся над моей наивной мечтой.
Но он только кивнул.
— Ты была танцовщицей?
— Балет. Раньше.
— Покажи мне что-нибудь, — его глаза загорелись, и в его голосе было столько искреннего интереса, что я не смогла отказать.
— Ладно, но только одно движение, — я рассмеялась, чувствуя, как напряжение отпускает. — Дайте руку.
Он протянул мне руку, тёплую и надёжную. Я встала на носки здоровой ноги, подняв другую в аттитюд — грациозную позу, где нога парит высоко над землёй, а тело вытягивается, как струна. На миг я почувствовала себя прежней Евой — той, что жила для сцены, для музыки, для свободы. Я отпустила его руку, подняла подбородок и улыбнулась, наслаждаясь моментом, когда моё тело снова ожило, вспомнив, кем я была.
А потом я увидела Илью. Он стоял у окна своего кабинета, глядя на меня. Его лицо было непроницаемым, но взгляд… он прожигал насквозь, как луч прожектора в темноте. Я чуть не потеряла равновесие, поспешно опускаясь на землю.
— Я больше не танцую, — сказала я Якову, отводя взгляд.
— Ты была великолепна, — его голос был полон удивления, но я едва слушала.
Я снова посмотрела на окно. Илья исчез, и я задумалась, не привиделся ли он мне. Но ощущение его взгляда осталось, как ожог на коже, и моё сердце всё ещё колотилось, словно я пробежала милю.
***
Позже
Я кормила Петрушу в квартире, насыпая сухой корм в его миску, когда дверь распахнулась, и вошёл Илья. Его энергия заполнила комнату, как буря, сметающая всё на своём пути. Он выглядел напряжённым, и его глаза, тёмные и горящие, тут же нашли мои.
— Что ты делала с Яковым? — его голос был низким, почти угрожающим, и в нём чувствовалась скрытая ярость.
Я замерла, держа миску Петруши, и корм посыпался на пол.
— Ничего.
— Не выглядело как ничего.
— Он попросил меня показать танцевальное движение, — я старалась говорить спокойно, но моё сердце уже колотилось, как пойманная птица в клетке.
Он шагнул ближе, и я почувствовала, как воздух между нами сгущается, словно перед ударом молнии. Его взгляд был не просто тяжёлым — он был собственническим, как будто я пересекла невидимую границу.