— Если ты собираешься танцевать, Ева, то только для меня.
Я открыла рот, но слова застряли. Он говорил так, словно я принадлежала ему. И часть меня — та, что боялась его, но всё равно тянулась к нему — хотела подчиниться. Но другая часть, та, что всё ещё помнила вкус свободы, взбунтовалась.
— Ты слишком властный, — выпалила я, и мой голос дрожал от смеси страха и дерзости.
Он улыбнулся, но это была холодная, опасная улыбка, от которой по спине пробежали мурашки.
— Ты не знаешь и половины, птичка.
Я закатила глаза, пытаясь отмахнуться от его слов, и повернулась, чтобы уйти. Но он был быстрее. В одно мгновение он прижал меня к стене, его большая рука легла на моё горло. Я ахнула, чувствуя, как его пальцы сжимают кожу — не больно, но достаточно, чтобы я осознала его силу. Моя грудь вздымалась, а он смотрел на меня, как хищник, изучающий добычу. Его запах — кожа, одеколон, что-то дикое — окутал меня, и я почувствовала, как мои колени слабеют.
— Я нехороший человек, Ева, — прошептал он, наклонившись так близко, что его дыхание обожгло моё ухо. — Мне нравятся вещи, с которыми ты не справишься. Не искушай меня.
— Как я тебя искушаю? — мой голос был едва слышен, но я не могла остановиться. Его близость, его тепло, его сила — всё это сводило с ума, как вино, которое я не должна была пить.
Он отстранился, и его другая рука поднялась, чтобы убрать прядь волос с моего лба. Это было так нежно, так противоречиво его хватке на моём горле, что я задрожала.
— Мне нравится контроль, — сказал он, и его голос был как удар молота, тяжёлый и неумолимый.
Моё тело отреагировало раньше, чем разум — дрожь прошла по мне, почти лишив равновесия. Я знала, что он опасен. Знала, что он прав — я не справлюсь. Но его нежность, эта крошечная искра тепла в его глазах, заставила меня сглотнуть, чувствуя, как горло сжимается под его рукой.
— Что ты имеешь в виду? — выпалила я, не в силах остановить этот безумный танец, который мы вели.
Его ноздри раздулись, и на миг в его глазах мелькнуло что-то, похожее на смятение. А затем он наклонился и поцеловал меня.
Я ожидала ярости, грубости, но его губы были мягкими, почти благоговейными, как прикосновение к святыне. Они скользнули по моим, и я ахнула, когда его пальцы сжали моё горло чуть сильнее. Этот звук, кажется, сломал что-то в нём — поцелуй стал глубже, его язык был одновременно пыткой и обещанием. Его другая рука запуталась в моих волосах, откидывая голову назад, обнажая шею.
Я закрыла глаза, когда его губы нашли мою кожу. Его щетина царапала, а тёплый рот медленно, мучительно медленно, скользил вниз, к пульсу. Мой желудок сжался, сердце билось так громко, что я была уверена — он слышит. Он целовал меня с терпением охотника, и это пугало больше, чем его сила. Что-то внутри меня просыпалось, что-то, чего я не знала, и это было слишком большим, слишком опасным.
Он отстранился, и его глаза, тёмные и бездонные, встретились с моими.
— Ты прыгаешь выше своей головы, маленькая птичка, — сказал он, и его голос был холодным, почти равнодушным.
А затем он ушёл, оставив меня одну, прижавшуюся к книжной полке, с пылающими щеками и сердцем, которое отказывалось замедлиться. Я прижала руки к лицу, пытаясь унять жар. Может, у меня был Стокгольмский синдром, потому что в моей прежней жизни я бы бежала от Ильи, не оглядываясь.
Он приходит домой с помадой на воротнике.
Я ходила по гостиной, пытаясь обдумать эту ситуацию. Мне нужно было действовать логично. Я должна была прожить здесь три месяца, и моё существование было шатким, как карточный домик. Моя жизнь зависела от его милости. Этот поцелуй был опасен, как шаг на тонкий лёд. Я всё ещё чувствовала его губы на своей коже, его пальцы на горле, и это сбивало с толку, как лабиринт без выхода.
Покачав головой, я взяла учебник, пытаясь не думать о нём. Но его образ — тёмный, властный, с глазами, которые видели слишком много — не отпускал меня. Илья был не просто львом. Он был целой пустыней — дикой, необузданной, и я боялась, что потеряюсь в нём навсегда.
Глава 11
Илья
Я спустился по лестнице, каждый шаг отдавался в груди, будто молот бил по наковальне. Я был зол — на себя, на Якова, на Еву, на этот проклятый мир, который, казалось, сговорился против меня. Кулаки сжимались так сильно, что ногти впивались в ладони, а зубы скрипели от едва сдерживаемого желания разнести все вокруг. Уйти от нее стоило мне всех сил. Что-то человеческое внутри меня рвалось, уступая место звериному инстинкту, который требовал вернуться и заявить на нее права.
Когда я взглянул вниз с окна офиса, то замер, будто мне в грудь всадили нож. Ева стояла там, внизу, ее смех звенел, как серебряный колокольчик, а глаза искрились, пока она болтала с Яковом. Она озорно улыбнулась, протянула ему руку, а затем, одним движением, встала на носок, изящно выгнулась, превращаясь из женщины в нечто божественное. Ее тело, хрупкое и сильное одновременно, казалось, танцевало даже в этой простой позе. Рядом с громоздким Яковом она выглядела крошечной, но ее грация делала его лишь тенью на ее фоне. Я забыл, как дышать. Сердце колотилось так, что я чувствовал его в горле.