— Это я, — выдохнула Наталья, и её голос был мягким, почти умоляющим.
Я потёр затылок, чувствуя, как раздражение нарастает.
— Да.
— И это всё, что ты можешь сказать? — воскликнула она, её тон стал капризным.
— Ты позвонила.
— Милый, мы так давно не говорили. — Ее голос стал капризным.
Последний раз мы виделись во время одного из моих отпусков из армии. Мы сняли номер в недорогой гостинице и провели все выходные в постели, почти не покидая ее. Я не смог бы вспомнить наш последний разговор, даже если бы от этого зависела моя жизнь.
— Не помню, когда мы виделись, — солгал я, глядя на залив.
— Мой муж… он умер несколько месяцев назад.
— Соболезную.
— Неужели ты не понимаешь, что это значит? — её голос дрогнул. — Мы можем быть вместе.
Я бросил взгляд на Еву. Она стояла у окна, глядя на набережную внизу, её силуэт был мягким в свете лампы.
— Наше время прошло, — сказал я Наталье.
— Ты не можешь так говорить!
— Ты сделала выбор, когда вышла за старика ради денег.
— Ты не понимаешь, как мне было тяжело, — её голос стал выше, почти истеричным. — Мне нужен был кто-то, кто мог бы обеспечить меня. Ты не можешь винить меня за это.
— Я не виню, — отрезал я. — Но и не обязан тебя слушать.
— Почему ты так себя ведёшь?
Я не мог отвести взгляд от Евы. Она потянулась, выгибая спину, и её футболка задралась, обнажив полоску кожи на талии. Желание ударило, как выстрел, но я заставил себя сосредоточиться на разговоре.
— Ты отправила свою сестру встретить меня на вокзале, — сказал я, мой голос стал холоднее. — Рассказать мне о твоём замужестве было твоей обязанностью.
— Как я могла? — воскликнула она. — Как могла прийти и сказать тебе, что вышла за другого?
— Ты проявила ко мне неуважение, — отрезал я.
— Я была так молода, Илья! Я не могла вынести мысли о том, чтобы встретиться с тобой, человеком, которого любила, и признаться в том, что натворила.
Этот разговор раздражал. Она опоздала на годы, и мне было плевать.
— Я всё ещё тебя люблю, — её голос стал мягким, манящим, как в те времена, когда я был слишком юн, чтобы видеть её насквозь.
Ева пересела на диван, держа в руках старую игрушку Петруши — потрёпанную резиновую кость. Она крутила её в пальцах, задумчиво глядя в пустоту.
Я открыл балконную дверь, прикрыл трубку и спросил:
— Что такое?
Её вопрос был таким невинным, что я невольно улыбнулся.
— Думаешь, стоит отвезти эти игрушки к Лере и Косте?
Она явно намекала на визит к Петруше, и это растопило что-то внутри меня.
— Он скоро вернётся в гости, — сказал я. — Игрушки нужны здесь.
— С кем ты говоришь? — резко спросила Наталья. — У тебя там женщина?
Её ревность, такая знакомая, вызвала лишь усталость. Я закрыл дверь.
— Думаешь, я пятнадцать лет ждал тебя? — сказал я холодно. — Или что ты щёлкнешь пальцами, и я приползу обратно?
— Илья, у нас любовь вне времени, — её голос стал мечтательным. — Такая, что преодолеет годы, расстояния, любые ошибки.
— Ошибки совершал не я, — отрезал я.
— Ты мог лучше заботиться обо мне! — выпалила она. — Мог показать, что у тебя есть амбиции, что ты хочешь быть кем-то большим, чем солдат.
— Я этого не хотел, — сказал я, и это была правда. — Я никогда не стремился быть кем-то, кроме солдата.
— И это была твоя ошибка, — огрызнулась она. — Ты не оставил мне выбора.
Её обвинения разожгли во мне злость.
— Ты выбрала продать свою молодость и красоту за деньги. Это было твоё решение.
Она ахнула.
— Илья…
— Надеюсь, он получил удовольствие от того, за что заплатил, — добавил я, и мой голос был острым, как лезвие.
Она всхлипнула.
— Думаешь, мне нравилось быть с ним? Он годился мне в деды. Мне никогда не нравилось лежать в его постели.
— Уверен, ты делала больше, чем просто лежала, — бросил я.
— Единственное, что помогало мне выносить его прикосновения, — это мысли о тебе, — её голос дрожал. — Я лежала там, пока он пыхтел надо мной, и вспоминала тебя. Твои руки.
— Это пугающая мысль, — сказал я, чувствуя, как отвращение сжимает горло.
— Мне нужно тебя увидеть, — умоляла она. — Я совершила ошибку, но теперь у меня есть шанс всё исправить. Пожалуйста, позволь мне приехать.
— Что заставляет тебя думать, что у тебя есть шанс?
— Потому что ты — это ты, а я — это я, — сказала она, и её голос был полон уверенности, которой я не понимал.
Я смотрел на Еву. Она сидела на диване, скрестив ноги, и делала дыхательные упражнения, похожие на йогу. Её глаза были закрыты, лицо спокойное, почти умиротворённое.