— Ты что, оглох? — крикнул Роте, задрав голову вверх.
Озадаченные полицейские и вахтер стали совещаться.
— Может, он глухой? — предположил Готлиб. — Я одного такого мальчишку знаю — ни звука не слышит.
Петер взглянул на другую сторону дороги. Там, у ворот рудника, стоял еще один полицейский в такой же зеленой форме и со скучающим видом переступал с ноги на ногу. Последний! «Как же мне выманить его оттуда?» — подумал Петер с отчаянием и совсем уже было приготовился заплакать, но, вспомнив о Брозовском, который лежал в канаве и ждал, набрался храбрости и запел во весь голос:
Полицейским, стоявшим под деревом, песня, видно, пришлась не по вкусу. Они стали грозить Петеру дубинками. Но тот, последний, что охранял ворота, так и не сдвинулся с места. Как же теперь быть? Тут Петеру пришла новая мысль. Он привстал на суке и закричал человеку в зеленой форме.
— Эй, дядя полицейский! Я хочу у тебя что-то спросить!
Тот прислушался.
— Спускайся сейчас же вниз, не о чем нам с тобой разговаривать! — грозно крикнул Роте.
Петер не унимался.
— Ну, пойди сюда, — позвал он таким тоном, каким обычно умасливал бабушку. — Ну, пожалуйста, дядя полицейский.
Это прозвучало так жалобно и просительно, что полицейский не мог удержаться от улыбки. Он еще раз огляделся, не идет ли кто, но в сгущавшихся сумерках дорога выглядела такой пустынной, что он наконец решился. «Пойду-ка узнаю, чего от меня хочет этот сорванец», — подумал он и не спеша побрел через дорогу.
Ворота рудника остались без охраны.
Это и был как раз тот момент, которого с нетерпением ждал Отто Брозовский. Он выскочил из канавы и, пригнувшись, побежал к воротам. Позади он слышал проклятия полицейских и тоненький голосок Петера, распевавшего: «Ах, мой милый Августин, Августин…»
У широкой лестницы, ведущей к верхней приемной площадке, собрались горняки, усталые после работы, с посеревшими, осунувшимися лицами. На площадке слышались удары колокола и лязг решеток. Одна подъемная клеть за другой привозила наверх горняков. Тяжелыми шагами они спускались по лестнице и присоединялись к собравшимся. У некоторых на касках еще светились лампы.
Словно из-под земли, среди рабочих появился Отто Брозовский.
— Брозовский! — пронеслось из уст в уста.
— Как ты сюда попал? — удивился Карл Тиле. — Ведь «зеленые» торчат у ворот, как столбы.
— «Зеленые»! Да они вовсе не ворота охраняют, а деревья, чтобы, чего доброго, какой-нибудь мальчишка не нарвал горсти вишен.
Все столпились вокруг Брозовского. Каждое слово его короткой речи было ясным и доходчивым. И вот один из членов профсоюзного комитета задал решающий вопрос:
— Кто за стачку?
Неторопливо и уверенно поднимались руки — сильные, мозолистые, загрубелые руки, привыкшие держать молоток и толкать вагонетку.
— Мы бастуем!
Тут же был выбран стачечный комитет.
Когда полиция узнала, что Брозовский, вопреки специальному распоряжению дирекции, пробрался на рудник, было уже поздно, — с толпой горняков Брозовский покинул шахту.
Три дня пролежал Петер в кровати, потому что полицейские в конце концов стащили его с дерева и изрядно вздули.
Но каждый день его навещал Отто Брозовский.
— Ах ты, плутишка! — смеясь, говорил он и клал Петеру на кровать пакетик конфет.
Ни грамма меди
В понедельник все должно было решиться.
Когда солнце поднялось над горизонтом и озарило мягким светом мирно спящие города и поселки Мансфельда, на дорогу, ведущую к руднику «Вицтум», вышел рабочий пикет.
Там, где дорога поворачивала к руднику, пикетчики остановились и присели на обочине. Немного спустя к ним подъехал велосипедист.
— Глюкауф! — весело крикнул он и затормозил.
— Глюкауф! — отозвались пикетчики.
— Ну как там у вас? — спросил долговязый Карл Тиле.
— Пока тихо, — ответил горняк. — На всех улицах выставлены стачечные пикеты.
Тиле двинулся дальше.
Вскоре показался еще один велосипедист. Карл и его расспросил о положении в поселках.
— Хорошо, — сказал тот, — наши стоят на постах. Но и начальство не дремлет. На всех предприятиях удвоена охрана. Куда ни плюнь — везде полиция!
— Привет ребятам! — крикнули пикетчики ему вслед.