— Вот! — сказала она с торжествующим видом.
Вокруг глаз у нее собрались лукавые морщинки.
— Молодец, бабушка.
— Видишь, Отто, ты привез картофель, а старуха позаботилась о кастрюле.
Отто Брозовский улыбнулся и виновато сказал:
— Мы давно должны были позвать тебя. Ну, не сердись.
Бабушка Брахман взяла кастрюлю под мышку и ушла с ней в дом. Через заднюю дверь она вышла во двор, где сидели несколько женщин. Вскоре она уже вместе с ними чистила картошку и болтала о всякой всячине. Золотистые картофелины шлепались в кастрюлю.
Когда горняки вернулись с улицы в комитет, сортировщик Йозеф Фрейтаг сказал Брозовскому:
— Ну вот, Отто, дела идут великолепно! По-моему, победа уже у нас в руках.
Отто Брозовский задумчиво покачал головой:
— Полегче, полегче, Йозеф. Не так-то все просто, как кажется. — Он помолчал секунду, потом добавил: — Медные короли ищут предателей.
Штрейкбрехер
Дети разделились на группы так, чтобы за домом электрика Грейнерта можно было следить со всех сторон.
Уже смеркалось. В переулке было пусто; редкие прохожие торопливо сворачивали к Рыночной площади. Петер и его друг Андреас Энгельбрехт стояли в воротах напротив того дома, где жил Грейнерт. Петер все время оглядывался на белую каменную ограду, из-за которой свисали ветви, густо усыпанные вишнями. Он явно нервничал.
— Получится, а? — шептал он Андреасу.
— Ясно, получится. Как Руди свистнет, так и начнем.
На другой стороне улицы то появлялась из-за угла, то исчезала вихрастая голова Вернера. Короткий пронзительный свисток! Андреас сложил руки стременем и подсадил Петера на стену. Все было сделано в один миг. Только веревку удалось накинуть не сразу, — она все цеплялась за ветвистые сучья. Наконец Петер справился и с этим.
Он спрыгнул на землю. У Вернера тоже все было готово. И вот поперек улицы повис бумажный плакат — белыми буквами на черном фоне было написано: «Здесь живет штрейкбрехер Грейнерт!»
Мальчики снова попрятались в свои укрытия и стали ждать. Немного погодя скрипнула калитка. Грейнерт, как всегда, в обычный час отправлялся в погребок у ратуши.
Переулок показался ему каким-то странным. Он огляделся по сторонам, потом посмотрел вверх: там через дорогу было что-то протянуто. Что? «Здесь живет…» Грейнерт побледнел. В ту же минуту началось настоящее светопреставление: из всех ворот, из-за всех углов повыскакивали мальчишки. Они гремели жестянками и, приплясывая вокруг Грейнерта, распевали во все горло:
Грейнерт отпрянул назад. Потом бросился ловить одного из ребят. Петер и другие мальчишки неслись за ним по пятам вниз по переулку и размахивали консервными банками, продолжая орать:
— Штрейкбрехер, штрейкбрехер, штрейкбрехер!
Грейнерт обернулся и попытался схватить Петера, но вся орава уже мчалась назад.
— Ну, подождите вы, негодяи! — пропыхтел он.
На шум в переулке собиралось все больше и больше народу.
— Так ему и надо, — смеясь, сказал какой-то горняк. — Это же позор!
— Видно, получил по заслугам, — подхватила молодая женщина. — Будь он мой муж, я бы его в два счета выгнала из дому.
Мальчишки гремели банками и орали до хрипоты. Если Грейнерту и удавалось поймать одного из них за рукав, тот, визжа, вырывался и начинал распевать еще громче прежнего.
Наконец бедный электрик выбился из сил. Не глядя по сторонам, он бросился назад к своему дому и захлопнул за собой калитку. Люди, посмеиваясь, разошлись. Убежали и мальчишки.
В переулке наступила тишина. Только черно-белый плакат кричал: «Здесь живет штрейкбрехер Грейнерт!»
Пять зарубок
Уже пятую неделю стояли колеса над подъемниками рудников. Для бастующих шахтеров это были долгие недели.
В низкой, полутемной кухне с двумя крошечными оконцами обедало семейство Энгельбрехтов. Шестеро ребят усердно вылавливали бобы из супа, который мать получила в стачечном комитете.
Слышен был только стук ложек о жестяные миски.
— Пятая неделя! — сказал старик Энгельбрехт, обращаясь к сыну, «Энгельбрехту-младшему», как его называли в поселке.
Сын, угрюмый, скупой на слова человек, работавший на шахте навальщиком, ничего не ответил.
— Скоро шестая, — пропищал курносый Андреас и провел пальцем по зарубкам на краю стола.
Четыре большие зарубки означали недели, четыре маленькие — дни. Это был стачечный календарь Андреаса.