Мама всегда хотела знать, где я и с кем. Обычно меня не задевало её любопытство. В этот понедельник я лгала и не краснела.
— Не знаю точно. Мы могли бы ещё сходить в кино или куда-нибудь ещё.
— Ну ладно, позвони мне, если будешь опаздывать. Я приеду и заберу тебя со станции, если понадобится.
— Всё в порядке. У меня есть деньги на такси.
Уилл взглянул на часы:
— Пять минут до рандеву. Я ухожу.
— Где ты будешь?
Мне вдруг захотелось, чтобы он остался.
— В тени, за углом... Не переживай. Я умею сливаться с толпой.
Уилл ушёл. Шесть футов два дюйма ростом (как он утверждал) и ещё как минимум два дюйма его причёски, тёмно-фиолетовая толстовка и зелёные узкие джинсы делали его прямо-таки невидимым. Когда мы встретились на станции, я поинтересовалась, есть ли у него подходящая одежда для слежки. «Что ты имеешь в виду? — ответил он. — Это совершенно нейтральный вид для Камдена! Я так хожу туда всё время!» Уилл был абсолютно не похож на остальных... О чём я думала?
— Касс?
Я резко обернулась. Видимо, это был он — Эйдан. Тёмные волосы, слегка нахмуренные брови. Он выглядел таким же растерянным и взволнованным, как и я.
— Эйдан?
Мне казалось, что я сразу вспомню его, но присланная им фотография сбивала меня с толку. А вдруг я решила, что узнала его только потому, что увидела его лицо заранее? Затем он улыбнулся, прищурив глаза, и я заметила его зубы: ту самую щербинку между двумя передними, точь-в-точь как у меня до того, как я проходила два года с брекетами.
Я узнала его! Вспомнила!
— Я думал, ты в кафе, — ответил Эйдан. — Я был в глубине зала, а потом вышел поискать тебя.
— Прости! Я собиралась войти, но там было так многолюдно. Я не знала, найду ли тебя.
Я несла какую-то чушь, потому что никогда раньше не разговаривала с парнями, похожими на Эйдана. У него было по три пирсинга в каждом ухе: ряд гвоздиков в мочке, а в левой брови — кольцо. Татуировка на его шее была не единственной: сквозь расстёгнутую верхнюю пуговицу его клетчатой рубашки проглядывали синие чернила и густая поросль тёмных волос.
Я не знала, как себя вести. Заложив руки за спину, произнесла чересчур пафосно и официально:
— Очень приятно с тобой познакомиться.
— Разве мне не полагается объятие? — спросил он. — Мы ведь давно не виделись.
— О! Хорошо!
Мы обменялись самыми короткими объятиями. Я почувствовала, как всё моё тело напряглось, а плечи вздёрнулись до ушей. Эйдан отпустил меня.
— Как же я рад тебя видеть, — улыбнулся он.
— Куда пойдём?
— Может, в парк? Знаю, что холодно, но зато подальше от толпы. Здесь всегда полно туристов, — он указал направление, и мы пошли вперёд.
Меня охватила секундная паника. А вдруг это какой-то интернет-псих? Я оглянулась, пытаясь узнать, следовал ли за нами Уилл. Никаких признаков его присутствия. Боже мой, я нарушала все правила личной безопасности, которые мне внушали родители: шла куда-то с незнакомцем, который был старше всех парней, с которыми я когда-либо общалась, и был скорее мужчиной, чем юношей.
Но ведь он не был мне незнаком. Это Эйдан, мой брат. Я была почти уверена, что вспомнила его.
Мы оставили скопление людей за спиной и двинулись мимо величественных зданий, украшенных колоннами, а затем пересекли дорогу и оказались в парке.
— Вот мы и пришли, — промолвил Эйдан.
Это был Риджентс-парк (прим. переводчика: Риджентс-парк, или «Парк Регента», — один из главных королевских парков Лондона, разбитый в 1811 году на границе Камдена и Вестминстера и названный в честь регентства принца, будущего короля Георга IV).
В детстве родители часто приводили нас сюда на пикник и на просмотр матчей по крикету. Представители прессы играли против парламентариев. Интересно, был ли среди игроков тот самый журналист, который предал огласке историю о папе и Аннабель? Осознавал ли он вообще, какой вред причинил? Волновало ли его это? Или для него это было просто развлечением, профессиональным триумфом, эквивалентным эффектному удару в крикете?
— На вершине холма есть кафе, — предложил Эйдан, и мы продолжили путь.
Холм представлял собой не более чем пологий склон, а столики в кафе стояли как внутри, так и снаружи. Я попросила капучино, брат заказал два. Счёт составил пять фунтов и 80 пенсов (прим. переводчика: шестьсот двадцать рублей). Эйдан полез в карман за мелочью и долго пересчитывал её в руке.
— Могу заплатить, — предложила я. Вряд ли он много зарабатывал на каком-то складе утилизации.
— Я могу купить сестре кофе, — возразил Эйдан, передавая мелочь через прилавок.
— Ох, извини... — Я надеялась, что не обидела его.
Мы вышли и сели за столик снаружи. Отсюда просматривался весь парк. Уилла нигде не было.
— Итак, — сказал Эйдан, — вот мы и встретились.
— Даже не верится.
— Это было так просто. Слава богу, ты есть в «Фейсбуке».
— Честно говоря, мне не стоило так поступать. После всей этой истории с газетами папин пресс-секретарь сказал, что мне следует сделать свой профиль более приватным.
— У тебя там не так уж много. Никаких фотографий с вечеринок.
— И я так подумала. И мне не нравится, когда партийные работники указывают мне, что делать, — ответила я, но, заметив, как нахмурился Эйдан, добавила: — Я имею в виду тех, кто работает на Консервативную партию… понимаешь?
— А, понятно, — вежливо произнёс он, размешивая кофе. Я не знала, понял ли он меня или нет, считал ли он меня идиоткой или самым высокомерным человеком на планете.
— Эм, так... как твоя работа? — спросила я.
— Да, всё нормально. Я отпросился на полдня. Клайв злился, но я сказал ему, что мне нужно увидеться со своим социальным работником.
— Кто такой Клайв? — спросила я.
— Он мой начальник. Хороший мужик. И на сто процентов честный.
— О, хорошо.
— Люди почему-то предполагают, что это не так, из-за магазина. Понимаешь? Но всё кошерно (прим. переводчика: Кошерный в религиозном смысле означает пригодный для употребления в пищу и не противоречащий законам иудаизма; в разговорном сленге заменяет слова «правильно», «чисто», «по закону»).
Я не была уверена, речь шла о религии его начальника или о чём-то ещё, поэтому просто кивнула, улыбнулась и сказала:
— О, здорово, — чувствуя себя членом королевской семьи, посетившей исправительное учреждение для малолетних преступников.
— Они хорошо к тебе относятся? Твои родители? — поинтересовался он, наклонившись вперёд.
Как я могла ответить на этот вопрос? Мне казалось, что у меня больше не было родителей — только два отдельных человека.
— Ну, знаешь, в последнее время было немного трудно. Они только что расстались.