— Четверг? — переспросила я. — Хорошо. Если я закончу все задания на каникулы, то четверг подойдёт.
Глава 14
Эйдан
Не спрашивайте, почему мама Холли так меня ненавидит.
Возможно, дело в моей простоте или в том, что я не закончил школу, а может быть, это связано с тем, что Холли старше меня на несколько лет. Джулиет хорошо ко мне относилась, пока я был лишь квартирантом. Но однажды утром, решив сделать сюрприз Холли и принести подарки Финну на его первый день рождения, она открыла дверь своим ключом и застала нас. Я оказался не в своей комнате, а в постели Холли. Джулиет так и не оправилась от увиденного.
Клайв говорит, что она мечтает увидеть Холли замужем за кем-нибудь постарше и побогаче, с тем, у кого есть приличная работа.
— У моей бывшей невестки были большие планы, — поведал он однажды. — Она постоянно пилила Берни. Неудивительно, что он свалил в Марбелью и переспал с той шлюшкой Моникой. Ты не виноват, Эйдан, но ты — не тот, кого Джулиет мечтает видеть рядом с Холли. И она никогда не даст тебе забыть об этом (прим. переводчика: Марбелья — знаменитый курорт на средиземноморском побережье Испании).
Джулиет не даёт мне покоя всю дорогу до парка: «Значит, ты не работаешь сегодня, Эйдан?» и «Это твоя новая подруга, Эйдан? Она очень красивая. Больше семнадцати ей не дашь», и ещё: «Как думаешь, Финн не заболел? Дети ведь могут подхватить микробы от няни, не так ли?»
Последний вопрос подворачивается очень кстати, предоставляя мне шанс на побег. Я присаживаюсь на корточки и внимательно осматриваю Финна.
— Возможно, Вы правы, — отвечаю я, — он выглядит немного больным. Давайте я заберу его, а вы с Холли идите выпейте чаю и передайте, что мы ждём её дома.
— О! Ты уверен? — уточняет Джулиет. Я дурю её, и ей это не нравится. — Но он так хотел покормить уток! И я обещала ему тост-ти-кейк (прим. переводчика: Тост-ти-кейк — это сладкий дрожжевой кекс с добавлением сушёных фруктов или ягод).
— Лучше перестраховаться, — поспешно говорю я, разворачивая коляску. К счастью, Финн спит, и нам не приходится прощаться.
По дороге домой я звоню Ричу и рассказываю о Касс: какая она замечательная и как мы сразу друг друга узнали.
— За мной должок, — заявляю я. — Если бы в тот день в больнице ко мне в руки не попала та газета…
Финн просыпается, когда мы оказываемся в пяти минутах от дома, замечает голубя и тычет в него пальцем.
— Утка! — произносит он громко и отчётливо. — Финн идёт калми́ть у́ткаф! (прим. переводчика: «Финн идёт кормить уток!»)
Мы подходим к нашему дому. Я отстёгиваю ремни коляски и велю малышу подниматься по лестнице, но тот упрямится.
— Утки! — кричит он. — Утки!
Мне приходится нести его на руках три лестничных пролёта. Он становится тяжёлым и пинает меня в грудь. Всё это время я продолжаю говорить с Ричем по телефону, но слушаю его ответы вполуха.
— Пасли́ в палк! — не унимается Финн. — Пасли́ в палк с бабулей! (прим. переводчика: «Пошли в парк! Пошли в парк с бабулей!»)
— Это Финн? — спрашивает Ричи. — Блин, Эйдан, у тебя ангельское терпение.
— Я перезвоню, — отвечаю я, хотя знаю, ему есть что рассказать мне о своём терапевте, о девушке, с которой он познакомился, и о курсах в колледже, на которые он думает записаться.
— Эйди! — кричит Финн, когда я открываю входную дверь и опускаю его на пол. У меня болит спина — не в такой уж я хорошей форме, как хотелось бы.
По закону подлости, первое, что видит малыш, — это его игрушечные утята, которые должны быть в ванной.
— Утки! — плачет он, и тут до него доходит, что сегодня не будет ни кормления уток, ни специального чая с бабушкой, ни сладостей. Лицо Финна краснеет, затем бледнеет. Глаза сужаются, превращаясь в маленькие щёлочки и выдавливая ручьи слёз. Громкость плача усиливается, он пинает ногами меня, мебель, телевизор…
— Только не телик! — кричу я, оттаскивая его подальше от техники, хотя и сомневаюсь, что малыш дотянется и разобьёт экран. Но он должен усвоить, что пинать телевизор — плохая затея, иначе к своим трём годам, если продолжит в том же духе, он станет настоящей чёрной дырой для нашего бюджета.
Малыш переключается на мои голени, и я подпрыгиваю, выкрикивая ругательства, которые не должны слышать маленькие дети. Только не сейчас. Сейчас мне это совершенно не кстати. Не хочу, чтобы Финн выводил меня из себя.
— Прекрати! Замолчи! — кричу я на него, а он продолжает плакать, буйствовать и пинаться.
Мы с Холли обсуждали такие ситуации. Она страстно увлекается всей этой родительской фигней, читает всякие книги и журналы. В голове звучит её голос: «Возьми его на руки, отнеси в комнату и посади в кроватку. Закрой дверь. Уйди. Успокойся».
Я стискиваю зубы, чтобы не кричать на него, пока несу в комнату. Раньше эта комната была моей, но, когда я перебрался в постель Холли, сюда переместилась кроватка Финна. Он не помнит, но я всё равно чувствую себя слегка виноватым. И мне скверно, что малышу до сих пор приходится спать в старой кроватке, которая ему мала, пока мы ждём, когда в магазине Клайва появятся детские кровати.
Финн кричит, визжит и вырывается:
— Не люблю Эйди! Не люблю! — заявляет он. Моё тело напрягается. — Не хочу тебя! Уйди!
— Пора спать, — отвечаю я.
— Нет! Не спать! — он извивается и хватает воздух, как рыба.
— Да! — кричу я. — Спать!
Он отклоняется назад, и я не удерживаю его. Всего мгновение, но этого хватает. Финн ударяется головой о спинку кроватки, и крики становятся ещё громче. Держу пари, Клайв слышит их внизу. Вдруг он решит, что я намеренно причиняю боль Финну?
Визг становится громче, пронзительнее и невыносимее.
— Финн! Я не хотел тебя обидеть! Финн!
— Плохой Эйди! Плохой!
Я прихожу в замешательство. Мне нужно уйти и успокоиться. Но вдруг я и правда ему навредил? Мой желудок сжимается. Я никогда не обижу Финна, никогда. Я знаю, каково это.
— Финн, дай посмотреть на твою голову.
Малыш размахивает руками, как старый боксёр, который больше не может держать удар.
— Нет! Хочу маму! Не хочу Эйди!
Спотыкаясь, выхожу из комнаты, закрываю дверь и сползаю по ней. Сердце бешено колотится, дыхание прерывистое. Финн всё ещё кричит. Он меня ненавидит. Я ему не нужен. Я затыкаю уши пальцами.
«Помнишь, когда мы виделись в последний раз?»
Я ей солгал. Я помню очень отчётливо: одно из тех мест, где проходят контролируемые посещения, игрушки, пахнущие хлоркой, ярко-красные диваны и блестящие полы. Мы не виделись полгода: я жил с приёмными родителями, чьи имена уже забыл.
Касс выглядела совсем не так, как раньше. На ней была одежда, которую я никогда не видел. Её лицо похудело, а волосы были заплетены в косички с голубыми лентами.