— Тебе стоит позвонить Розмари, — посоветовала я.
— Не могу её выносить. Она стала убеждённой сторонницей разводов. Скажет: «Тебе следовало сделать это много лет назад. Я наслаждаюсь жизнью!»
Я не думала, что это как-то навредило бы маме, но поняла, что она ещё не была готова.
— А как насчёт… тех консультантов, к которым можно обратиться? — Одним из самых больших потрясений для меня стало то, что новость об интрижке папы не стала для мамы шоком. — Почему ты этого не сделала?
— О, не говори глупостей, дорогая. Чтобы весь мир узнал о наших проблемах? — Мама достала пудреницу и припудрила нос короткими, резкими колющими движениями. — Я просто надеялась, что он будет, знаешь ли... более сдержанным. В конце концов, у него была своя квартира в Лондоне. Не было никакой необходимости... в том, чтобы... — Большой глоток вина.
— Чтобы она забеременела?
— Он решал, что со всем этим делать. Было ещё не слишком поздно. Нет, настоящей ошибкой было согласиться на должность министра по делам семьи. Это сделало его лёгкой мишенью для прессы. И как только это выйдет наружу… что ж, пиарщики верят в быстрые решения. И он выбрал её.
— Ты ненавидишь их? — мой голос предательски дрогнул. — Ненавидишь его?
Она выдавила из себя подобие улыбки.
— Я такая тряпка, дорогая, но не могу сердиться на него. Понимаешь, жизнь политика — не сахар. Постоянные разъезды, много времени в одиночестве. Я просто… честно говоря… я закрывала глаза на многое. Не задавала лишних вопросов. Но я думала, что ему этого хватит, и предположить не могла, что он когда-нибудь разрушит семью.
Все эти годы я глотала ложь о том, что мои родители были безумно влюблены друг в друга; мне даже в голову не приходило сомневаться в этом. А на самом деле, вероятно, у отца было полно романов на стороне. Неудивительно, что он настоял на отдельной квартире недалеко от парламента, хотя наш избирательный округ находился всего в тридцати минутах езды на поезде от центра Лондона.
Если мама была не в силах ненавидеть его, то я оставляла это право за собой. Удивительно, как много злости я могла в себе взрастить!
— Мам, я приготовлю тебе кофе. Ты что-нибудь ела?
— У меня сейчас нет аппетита.
За последние несколько недель мама потеряла около пяти килограммов. Обычно уменьшение размера платья становилось поводом для радости, теперь же она едва обратила на это внимание.
Я порылась в морозилке в поисках чего-нибудь, что можно было бы для неё разогреть. Там было полно домашней еды, упакованной в контейнеры: макароны с сыром, ирландское рагу, пастуший… Господи, только не пастуший пирог! (прим. переводчика: Пастуший пирог — традиционное блюдо английской кухни; это не выпечка, а запеканка из картофеля и мясной основы)
Мама как раз вынимала его из духовки, когда всё произошло.
У папы зазвонил телефон, и он случайно включил громкую связь. Поэтому мы все услышали, как его личный помощник сообщил:
— Господи, Оливер, у тебя большие проблемы. «Воскресное зеркало» завладело сенсационной новостью о том, что ты заделал ребёнка своей стажёрке (прим. переводчика: The Sunday Mirror — британская газета-таблоид, воскресный выпуск, публикует фотографии известных людей, а также освещает крупные события).
Папа уронил телефон на выложенный красной плиткой пол кухни. Экран разбился, но Гарет продолжал говорить, нарушая наше молчание:
— Оливер? Ты там? Прости, что сообщаю обо всём так, но это катастрофа…
Папа наступил на телефон — свой новенький айфон — и голос Гарета умолк, но мы все поняли, что он сказал правду. В противном случае папа бы рассмеялся и сказал: «Что придумают журналисты в следующий раз?» — и стал бы диктовать какое-нибудь опровержение или звонить своему адвокату. Вместо этого он наступил на совершенно новый телефон. Папино лицо покраснело, а рот открывался и закрывался, как у золотой рыбки.
Когда голос Гарета окончательно затих, папа смог только обвести взглядом стол, глядя на нас — на всех, но больше всего на маму, которая стояла в кухонных варежках-прихватках и держала дымящееся блюдо с пирогом, — и сказать:
— Простите. Мне очень жаль. Я не хотел, чтобы это случилось. Не хотел, чтобы вы узнали обо всём вот так.
— Но мы узнали, — ответила мама странным, далёким, не своим голосом, который потряс меня так же сильно, как тот тройной эспрессо со льдом, который я выпила залпом в Италии, просто чтобы испытать новые эмоции. Затем она уронила пастуший пирог с оглушительным грохотом, шарики фарша и картофельного пюре разлетелись повсюду, и нашей семье пришёл конец — вот так, в одно мгновение.
Мы все уставились на этот беспорядок, на мясо и картошку, разбросанные по всему полу, стенам и столу. Потом Бен издал тихий всхлип и выбежал из комнаты, а мама бросилась за ним.
Моя рука крепко сжимала стакан с водой, и я не могла её разжать. Казалось, мои мышцы свело судорогой. На секунду я представила, как поднимаю стакан и швыряю его в папу. Не только лёд и воду, обрызгивающие его гладкое лицо, а сам тяжёлый стакан. Разбился бы он? Причинил бы папе боль? Я испугалась собственной жестокости. Затем моя рука обмякла, я снова смогла двигаться, и, схватив рулон кухонных полотенец, с остервенением принялась собирать остатки пирога с пола.
Папа пытался заговорить со мной, но звуки, исходившие из его рта, не были похожи на его обычную плавную речь. Он суетился и заикался, и мне было противно видеть его таким.
— Уходи! — зашипела я на него. — Пойди и убедись, что с Беном всё в порядке!
Я вытирала и отмывала всё вокруг, пытаясь убрать все мелкие пятна от картофельного пюре, как будто, если кухня снова стала бы чистой, у нашей семьи появился бы шанс на спасение. Но даже если бы мы остались вместе, я знала, что никогда не смогла бы стереть это воспоминание. Мы были запятнаны и испорчены безвозвратно.
Позже папа объявил, что будет жить у Аннабель, хотя по факту его вещи всё ещё оставались у нас. Он присутствовал повсюду: в разбросанных бумагах, журнале «Экономист» — и даже запах его дорогого лосьона после бритья пропитал наш дом. Я всё собиралась купить освежитель воздуха, чтобы хотя бы одно чувство не напоминало мне о нём.
И теперь, копаясь в морозилке, я вдруг почувствовала себя уставшей, потрёпанной и грустной. Я поняла, что не смогу петь сегодня вечером. И пока разогревала макароны с сыром для мамы, Бена и себя, я написала руководителю хора, что не приду на репетицию. А две минуты спустя отправила ещё одно сообщение, объявив о своём уходе из хора. В конце концов, я занималась этим только ради личных достижений, которые должны были обеспечить мне заветное место в Оксфорде. Но пение больше не вписывалось в мою жизнь.