— Должно быть, он скучал по тебе, — добавила мама, но даже в её голосе не было уверенности.
— Ты помнишь тот день, Сьюзи? День, когда мы всё поняли? — спросил папа.
— Мы обратились к социальным работникам, и они посоветовали уделять Эйдану больше внимания, — ответила мама. — И вот однажды мы попросили бабушку и Кейт присмотреть за тобой. Ты была настолько открыта для новых людей, что пошла бы к кому угодно. На самом деле, это нас и настораживало. Нам было интересно, способна ли ты завязать близкие отношения или всё это было поверхностно.
— Конечно, способна!
— Да, ты права. Взгляни на себя — сколько у тебя друзей! Тогда я просто волновалась. В общем, тот день мы провели с Эйданом. Это было чудесно: он казался намного счастливее, лучше себя вёл. Мы водили его на детскую площадку, читали ему сказки — словом, провели обычный, приятный день. Мы впервые почувствовали себя его настоящими родителями, представили, как это было бы. А потом, когда я уложила его спать, он спросил: «Теперь я могу идти домой?»
— Должно быть, он скучал по своей маме, — предположила я.
— Эйдан не жил с ней много лет. Она бросила вас. Сначала вы жили у её матери, а затем перешли под опеку. Ваша мать предпочла остаться с мужчиной, который избивал её, вместо того чтобы растить своих детей. Я знаю, в это сложно поверить, но она сделала этот выбор: отказалась от вас, потому что не могла уйти от него.
Я почувствовала тошноту.
— А мой отец?
— Прости, Касс, — папа покачал головой. — Мы скрывали от тебя подробности. Следует ли нам рассказать их? Он был очень неуравновешенным человеком, жестоким, алкоголиком... В конце концов, она ушла от него, но слишком поздно, чтобы удержать своих детей. Насколько мне известно, твой отец сидел в тюрьме и вышел из неё. Мы хотели защитить тебя... решили подождать, пока ты не повзрослеешь...
— Мне было четыре года! Неужели я ничего не помнила?
— Иногда тебе снились кошмары, но ты так быстро к нам привыкла. Особенно без Эйдана — казалось, ты совсем по нему не скучала. Мы решили, что лучше сосредоточиться на настоящем и будущем, ведь ты пережила столько боли в прошлом.
Как я могла так легко забыть брата? Видимо, со мной что-то не так. Я действительно была Снежной королевой. Моё сердце покрылось коркой льда.
— Спасибо, что рассказали всё это, — заключила я. — И не беспокойтесь обо мне и моей учёбе. Просто произошла небольшая заминка. Я исправлюсь.
— Касс, я не могу позволить тебе и дальше встречаться с Эйданом в таком состоянии, — папа тяжело вздохнул. — Мы понятия не имеем о его жизни... его душевном состоянии... ни о чём...
— Мне почти семнадцать. Через год я стану совершеннолетней по закону. Вы не сможете меня остановить.
— Касс...
— Он — мой брат. Такой же, как Бен. На самом деле, даже больше.
Лицо папы изменилось — теперь это был не Оливер Монтгомери, учтивая звезда правительственной скамьи подсудимых. Передо мной стоял просто уставший мужчина средних лет, с морщинами на лбу и мешками под глазами.
— Касс, моя дорогая, семья, в которой ты родилась, имеет право на общение с тобой, но вряд ли они могут любить тебя больше, чем мы. Иногда я думаю, что быть твоим отцом — моё величайшее достижение. Мы взяли маленькую девочку — умную, красивую девочку, — которой пренебрегали и подвергали насилию и всевозможным другим ужасам — настоящим ужасам, Касс, — и мы дали ей шанс стать кем-то замечательным, выдающимся... Пожалуйста, никогда не думай, что Бен тебе не родной брат, а мы — не настоящие родители. Это неправда.
Недостойной, вот какой я себя чувствовала. Мошенницей. И обиженной на то, что папа представил свою любовь в виде успехов и достижений. А если бы я не оправдала его надежд? Отослали бы меня прочь, как Эйдана?
— На самом деле я ненавижу твоих биологических родителей, — заявил папа. — Знаю, это не политкорректно — в наши дни мы должны понимать, а не осуждать, — но, когда я думаю о них, о том, что они не смогли должным образом позаботиться о тебе, ставили на первое место свои эгоистичные потребности, мне хочется их пристрелить.
— Оливер, это люди с тяжёлой судьбой, у них свои причины, — мама накрыла мою руку своей. Мне хотелось отмахнуться от неё, но не хватало сил. — Я видела твою маму, Касс. Она искренне желала самого лучшего для своих детей.
— Она доверяла тебе, а ты её подвела! — Я отдёрнула руку.
Папа вздохнул, провёл пальцами по волосам и сказал:
— Или ты, или он, Касс, или позволить всему этому рухнуть — что бы ты выбрала на нашем месте?
Глава 28
Эйдан
— Эйдан! Эйдан, проснись!
У меня болит голова. Фактически, болит каждая клетка моего тела. Глаза такие закисшие, что на мгновение кажется, будто они склеены суперклеем и никогда не откроются. Во рту пустыня, язык шершавый, как любимый старый плюшевый заяц Финна, а живот урчит, как стиральная машина.
Я кое-как добрался до дома, но был слишком пьян, чтобы отпереть дверь, и поэтому провёл ночь, подпирая вывеску Клайва на тротуаре. На ней написано: «СПАСЕНИЕ», но меня уже не спасти: я промокший, вонючий, сам себе противен, и только богу известно, что сейчас думают Холли и Финн.
— А сто с Эйди? — спрашивает Финн, и я снова начинаю плакать (прим. переводчика: «А что с Эйди»).
— Давай зайдём в дом, — предлагает Холли. — Вставай, Эйдан! Пойдём внутрь, пока дядя Клайв не явился.
Мы поднимаемся в квартиру. Финн всё ещё смотрит на меня с недоумением, как на инопланетянина или кого-то подобного, словно видит меня впервые. Мне приходится отвернуться, потому что стыдно смотреть ему в глаза.
— Простите... правда, простите меня... — начинаю бормотать. — Я просто немного перебрал... Было уже поздно... — смотрю на каменное лицо Холли и понимаю, что это бессмысленно. — Вижу, что всё испортил. Я уйду. Мне очень жаль.
— Прими душ, — велит она, подталкивая меня к ванной, — а потом поговорим.
Душ — это хорошо. Бритьё — ещё лучше. Вот бы я мог сбрить всё то, что хочу забыть. Стрижка модная, но лицо, которое смотрит на меня из зеркала, совсем не похоже на то, каким было вчера: землистый оттенок кожи, мешки под глазами, разбитая губа и несколько синяков, хотя серьёзных повреждений нет.
Когда я выхожу из ванной, то не обнаруживаю Холли и Финна — видимо, ушли в детский сад. Мне лучше начать собирать вещи, ведь Холли не захочет, чтобы я остался. Не так уж много шансов, когда ты так сильно облажался, а я всегда всё порчу и делаю неправильно, и теперь... стараюсь не паниковать. Пытаюсь не вспоминать все остальные места, которые покинул. Это место самое лучшее: здесь был мой дом, была — вероятно, больше нет — работа...