— Финн! Ради всего святого! — кричу я, а в ушах стоит звон разбитой посуды.
Малыш с открытым ртом наблюдает, как три чашки разбиваются о камин, и заливается слезами. Ну вот.
— Финн! Посмотри, что ты наделал, непослушный! — Я слегка шлёпаю его по попе: он должен понимать, что так себя вести нельзя.
— Эйди, я тебя нинави́зу! (прим. переводчика: «Эйди, я тебя ненавижу»)
— А я тебя!
В комнате полный беспорядок. В любую минуту может прийти мама, Касс...
Я весь потный, у меня перехватывает дыхание. Я хотел, чтобы всё было идеально, а теперь всё испорчено. Финн выбегает из комнаты, ожидая Холли. Я собираю осколки фарфоровой посуды и пытаюсь спасти лимонный пирог, но липкая глазурь пачкает ковёр. Пирог покрыт бирюзовым пушком, а ковёр блестит от сахара. Шоколадные хрустящие печенья рассыпались, оставив на скатерти огромное коричневое пятно.
Раздаётся звонок в дверь.
О, Господи! Я не знаю, что делать. Пытаюсь собрать всё в одну большую кучу, но случайно наступаю коленями на шоколадные печенья, и теперь кажется, что мои чистые джинсы испачканы собачьим дерьмом.
Звонок повторяется.
Я сдаюсь: откидываюсь на спинку дивана, смотрю в потолок, закрываю уши руками и молюсь, чтобы Финн заткнулся, а тот, кто стоит за дверью, просто ушёл.
Финн кричит ещё громче — звонок раздаётся снова.
Финн затих — звонок, кажется, прекратился. Может, они ушли? Поняли, что это была ужасная идея, и сбежали, оставив меня одного. Холли, Финн, Касс и мама — все они бросили меня, как это всегда и бывает.
— Боже мой! Что здесь творится? — это голос Холли.
— Эйди бил меня!
— Финн, это ты устроил бардак? Эйдан, что случилось?
— Я его не бил, — отвечаю я, не двигаясь с места.
— Бил! По попе! — вопит Финн.
— Просто шлёпнул. Он нарочно всё это сделал, Холли! Всё испорчено. Тебе придётся сказать им... Тебе придётся...
Финн сверлит меня взглядом, открывает рот и снова начинает орать:
— Мои кексики! Мои посы́патьки!
— Я уложу тебя спать, — сообщает ему Холли, затем обращается ко мне: — Не буду тебе мешать.
— О, Эйдан, — это не голос Холли. Я медленно поворачиваюсь в сторону двери. Холли и Финн ушли, но я не один. — Что за беспорядок? — удивляется мама.
В её голосе не слышно осуждения, скорее он звучит сочувствующе. Мама понимает, что я старался сделать всё идеально для неё и для Касс. Я действительно старался.
— Я хотел, чтобы всё было идеально, но Финн всё испортил.
Она подходит, присаживается на корточки рядом со мной и подбирает осколки чашки.
— Это всего лишь фарфор, дорогой. Ничего такого, что нельзя было бы заменить. Никаких сломанных костей.
Я соскребаю массу из вишни и глазури.
— Эйдан, маленький мальчик — он твой? Почему ты не сказал мне?
Я качаю головой.
— И всё же, ты взял его на себя?
— Я был рядом с ним с тех пор, как он был младенцем.
Тишина. Мама задумывается.
— Ты взвалил на себя слишком многое, родной. Ты уверен, что готов к этому?
— Я готов! — прозвучало более резко, чем я ожидал.
— Всё хорошо складывается?
Я вижу, что она пытается быть деликатной и не расстраивать меня, намекая на возможные трудности. Мама ведёт себя наилучшим образом, и мне хочется, чтобы она всегда была такой.
— Да, мы справляемся. Спроси Холли. — Я хочу встать на колени и умолять её не испортить всё это, не говорить ничего из того, что могло бы отнять у меня Финна. — Мама, для меня правда очень важно, чтобы ты ничего не сказала Холли о... Ну, ты понимаешь...
— Твоя просьба имеет для меня большое значение, — она делает паузу и осматривает комнату. — У вас здесь уютно. Я рада за тебя и не собираюсь портить тебе настроение, Эйдан. Просто убедись, что этот маленький мальчик находится в целости и сохранности, слышишь меня?
— Да, мам, — я так благодарен.
Она похлопывает меня по плечу.
— Знаешь что? Я пойду покурю, а ты сможешь всё убрать и забыть о том, что произошло.
— Спасибо, мам, — я зажмуриваюсь.
Она уходит.
Глава 32
Касс
В гости к Эйдану и Холли я прибыла с заметным опозданием — на целый час. Было невероятно сложно придумать предлог, чтобы выйти из дома: мама без конца допрашивала меня о том, что я собралась делать и куда направлялась, а папа постоянно звонил и писал сообщения, контролируя выполнение домашнего задания.
В конце концов, мне пришлось соврать. Я сказала маме, что иду гулять с Уиллом и вернусь, когда захочу, подчеркнув, что мои дела её не касаются. У нас произошла короткая резкая ссора, и мне удалось отвлечь её от правды. Но всю дорогу в поезде метро до Лондона я чувствовала себя хулиганкой и предательницей.
Мама только и делала, что любила свою семью, а мы все — один за другим — обманывали её.
Может, она этого и заслужила. Вспомнить только, как она поступила с Эйданом: сказала ему, что он обрёл новых родителей, а потом сдала обратно в приют. От этих мыслей мне становилось дурно и не хотелось слушать оправдания родителей. Как можно было отвергнуть шестилетнего мальчика только потому, что он не соответствовал ожиданиям?
Это заставило меня задуматься о биологической матери, с которой я собиралась встретиться. Почему она отдала своих детей на усыновление? Или нас у неё забрали?
Я была на взводе, когда добралась до квартиры Эйдана, и из-за нервного напряжения долго не решалась войти. Вместо этого я уставилась в витрину магазина «спасённых вещей». Там стояли детские игрушки: ряд кукол, несколько плюшевых кроликов и кукольный домик. Мне стало интересно, откуда взялись эти вещи и почему оказались здесь. Они выглядели совсем как новые. Имелись ли у них скрытые повреждения? Или они были просто лишними, больше ненужными вещами?
— Касс?
Я вздрогнула и обернулась на голос, встретив взгляд Холли:
— Извини. Я только что пришла. Как раз собиралась нажать на звонок.
— Я увидела тебя из окна, — ответила она. — Ты, должно быть, на нервах? Эйдан всё утро был как на иголках, да и мне ненамного лучше. Но ваша мама кажется очень милой и отлично ладит с Финном.
Поднимаясь по лестнице вслед за Холли, я в очередной раз подумала о том, насколько неподходящей партнёршей она казалась для Эйдана. Он был таким высоким и привлекательным, расслабленным и... молодым. В Холли же проглядывало что-то немного материнское. Возможно, так казалось из-за её слегка полноватой фигуры, почти полного отсутствия макияжа или тонких, прямых волос, собранных в небрежный пучок. Но в большей степени дело было в некой тревожности в её взгляде, словно она постоянно ждала, что ты вот-вот рухнешь ей на плечо.