В нашей спальне такие же высокие потолки, как и во всей квартире. Однажды я нашёл в магазине люстру и спросил Клайва, можно ли её взять. Ему эта идея понравилась.
— Когда-то квартиру придётся продать, так что она должна хорошо выглядеть, — заявил он. — Не смотри так, парень, это вложение. Я позволяю вам с Холли пожить здесь, пока она не встанет на ноги. Это не навсегда.
Клайв не очень одобряет нашу с Холли совместную жизнь, отчасти потому, что она его племянница, а отчасти потому, что мы довольно необычная пара. Не то чтобы он выразился именно так.
— Не думай, что я шучу, мне не нравится, когда девушка старше. Называй меня традиционным, но это неестественно. Имей в виду, ребёнку нужен отец, даже если ты сам ещё ребёнок. Думаешь, справишься? — Когда я кивнул, он похлопал меня по плечу и сказал: — Хороший парень.
По крайней мере, он относится к этому спокойно, не то что мама Холли.
У Финна над кроваткой висит детский мобиль — ракета и несколько звёзд — и он похож на мою любимую люстру. Кажется, будто бриллиантовые капли срываются из золотой рамки. Порой я просто лежу и смотрю на неё, как хрусталики переливаются на солнце, и с трудом верю, что мне посчастливилось жить здесь.
Я снимаю одежду и ложусь в постель. Холли прижимается ко мне.
— Как там Рич? — бормочет она.
Я совсем забыл о нём.
— С ним всё будет в порядке. Как обычно.
— Как ты думаешь, мы должны предложить ему остаться?
Рич гостил у нас несколько раз. Вся квартира провоняла травой. Он съедал всю еду… и резался в нашей гостиной. В прошлый раз Холли потратила кучу времени, пытаясь отстирать пятна крови с чехлов на подушках.
— Нет, — говорю я, а затем добавляю: — Может быть. Ночлежка угнетает его.
— Он должен поговорить со своим социальным работником. Двигайся ко мне.
— У его социального работника стресс. Рич должен получать гибкую поддержку, но не думаю, что они помогут (прим. переводчика: Гибкая поддержка — квалифицированная помощь специалистов в области психического здоровья, включающая регулярную проверку благосостояния и жизненных условий подопечного).
— На самом деле я не хочу, чтобы он оставался здесь, — обнимая меня, говорит Холли.
— Понимаю. И я тоже. Просто всё так сложно.
— Ты действительно добр к нему.
— Просто долгое время он был всем, что было у меня, а я был всем, что было у него, — пытаюсь донести свою мысль в миллионный раз.
— Теперь у тебя есть я, — шепчет она. — И Финн.
Я целую её, неторопливо, жадно, радуясь, что я для неё особенный. Порой поцелуй — лучшее решение, чем слова. Легче целоваться, чем объяснять, что Рич является моим другом целую вечность — уже шесть лет, и это самый долгий срок, когда кто-либо оставался рядом со мной. Мы с Холли вместе уже почти два года. Это целая вечность для меня. Я уверен, что скоро всё испорчу.
Когда мы занимаемся любовью, всё, чего я хочу, — чтобы она наслаждалась этим. Иногда Холли говорит о том, как я отличаюсь от других парней, какой я самоотверженный, что она никогда не встречала никого вроде меня. Это хорошо. Похоже, моя девушка, хоть и старше меня, понятия не имеет, каким плохим может быть секс, и я не допущу, чтобы она об этом узнала.
— Ты прекрасна, — шепчу я ей.
Холли красивая, но не по меркам модных журналов: у неё широкая талия, тонкие, без объёма, светло-каштановые волосы, круглое лицо и маленькие голубые глазки. Когда она впервые вошла в магазин, я её почти не заметил. Но теперь мне нравится её мягкое и уютное тело, нравится её запах, улыбка и маленький курносый носик… Я бы ничего в ней не стал менять. И мне нравится, что она старше меня, и что никто не догадывается, что мы вместе, пока не узнают об этом.
— О, Эйдан, — стонет Холли. — Ты… о, Эйдан.
И тут Финн начинает кричать. Мы замираем в темноте, надеясь, что это временное пробуждение, и что он снова уснёт.
— Мамочка! Эйди!
Малыш проснулся.
Глава 5
Касс
Я перечитывала сообщение снова и снова. Эйдан. Эйдан Джонс. Что это значило? Какой-то журналист пытался ввести меня в заблуждение и выведать секреты нашей семьи? Или это могло быть правдой?
Эйдан Джонс был моим братом. Он присутствовал в моих самых ранних воспоминаниях. Я помню, как плакала по Эйдану, скучала по нему, бегала по дому, ища его. Но я не могла толком вспомнить его лицо. Не помнила, как разговаривала с ним или играла. Он был просто пробелом, дырой в моей памяти, пропавшим человеком.
Вот каково это — быть приёмным ребёнком. Возможно, всё воспринималось бы иначе, если бы меня удочерили в младенчестве, но мне было четыре года, когда органы опеки и судья приняли решение изъять меня у моих никчёмных родителей и передать новым, замечательным и любящим. В моей памяти сохранились лишь смутные очертания лиц и мест, спросить о которых было не у кого. Эти образы бродили в уголках моего разума, как безликие призраки. Эйдан — мой родной брат, но я бы не смогла узнать его, даже столкнувшись с ним лицом к лицу. Иногда меня это тревожило. Что, если мы уже виделись, но не признали друг друга?
Я нажала на его профиль в «Фейсбуке». Эйдан Джонс зарегистрировался в прошлом году, состоял в отношениях с Холли Норман. Он не был активным пользователем социальных сетей — у него всего десять друзей — и даже не потрудился над обложкой профиля. На аватарке был виден только его затылок: тёмные волосы, белая футболка, татуировка на шее, представляющая собой слово «Надежда», выведенное витиеватым почерком.
Я вглядывалась в фотографию, словно та могла внезапно ожить, и Эйдан обернулся бы и улыбнулся мне. Но он упрямо оставался неподвижным.
Я перешла в профиль Холли Норман, но там было мало информации. На обложке стояла фотография Камден-маркета, а на аватарке — девушка в солнцезащитных очках и широкополой шляпе. Её фотографии, стена — всё было закрыто. Она состояла в отношениях с Эйданом Джонсом, жила в Камдене.
Как же мне стоило поступить с сообщением от Эйдана? Я знала, что моя биологическая семья не могла связываться со мной — существовали установленные законом нормы и правила. Социальные службы настаивали на сохранении дистанции до моего совершеннолетия. Тогда я смогла бы принять самостоятельное решение, искать родных или нет, и это произошло бы под контролем психологов и с необходимой поддержкой. Мои кровные родственники не имели права выходить со мной на связь.
Мне осталось подождать всего полтора года, ведь в апреле мне исполнялось семнадцать, и пока я не задумывалась о поиске своей биологической семьи, потому что не хотела отвлекаться от экзаменов.