Закурил. Папироса — мёрзлая, табак горчил. Дым ушёл вверх, в серое, и растаял.
Военная логика не работала, но Корнилов не мог перестать считать. Если бы мертвяки просто копились — тысяча, две, — легко прорвали бы оборону. Одной волной, в одну ночь. Но нет. Десятки. Группами. Каждую ночь — ровно столько, чтобы не смять, но измотать. Почему? Чья тактика? Или — ничья?
А пирамидки? Кто складывал головы, одну на другую, ровно, аккуратно? Кто выцарапывал знаки на коже? Они были — потом исчезли. Вместо них — тела в земле, живые, следящие. Потом и тела — прах. Это что-то значит. Должно значить. Во всём этом — смысл, логика, система. Только не человеческая. И Корнилов стоял перед ней, как стоял перед арабской вязью в Кашгарии, когда ещё не знал языка: видишь — буквы. Знаешь — слова. Прочитать — не можешь.
Записал в тетрадку:
Немецкие позиции. Тела в стенах — мертвы. Истощены. Щели пусты, обшивка мёрзлая, следов жизни нет. Пирамидки из голов — отсутствуют. Склад — вычищен нами в ноябре. Следы: сотни пар, все — от леса через позиции к нашим. Обратных нет. Источник — за лесом. Просека от ноября — воронки от Сирко. Свечение на горизонте.
— Дальше? — Громов спросил. Стоял рядом, смотрел на лес. Не за лес — на лес. За лес — не смотрел.
— Дальше.
Лес обходили слева. Корнилов решил ещё на позициях: просека — ловушка, воронки — неизвестность, идти напрямую нельзя. Левый край леса — в трёхстах саженях, подлесок тоньше, обзор лучше, можно пройти вдоль и выйти за него, не заходя.
Шли. Сальников впереди — направление, компас в руке, хотя стрелка ходила мягко, неуверенно, как будто не знала, где север. Лес — слева, чёрная стена обломанных стволов. Справа — поле, ровное, белое. Свечение — впереди, за лесом, на краю зрения.
На сотом шаге Корнилов заметил: лес — ближе. Стволы, которые были в тридцати саженях, стали в двадцати.
— Правее, — скомандовал. — От леса.
Взяли правее. Поле — широкое, белое, места хватало. Шли. Корнилов считал: двадцать шагов, тридцать. Посмотрел влево. Лес — в пятнадцати саженях.
— Ещё правее.
Взяли. Сальников посмотрел на компас, на следы за спиной — дуга, отчётливая, от леса. Всё правильно. Уходили.
На двухсотом шаге лес стоял в десяти саженях. Ближе, чем когда начинали.
— Стой, — Корнилов сказал.
Развернул группу — почти назад, почти к немецким позициям. Шли от леса. Прямо от него. Следы за спиной подтверждали: шли от.
Стволы — обломанные, чёрные, с хлопьями коры — стояли в пяти шагах. Справа. Слева. По обе стороны.
Корнилов остановился. Повернулся — назад. Поле. Белое, ровное. Следы — петляли, дуга за дугой, каждый поворот от леса. И каждый поворот — в лес.
— Привело, — Громов сказал. Тихо, себе.
Привело. Как двадцать шагов до колодца, которые стали двадцатью тремя. Только хуже: не расстояние соврало — пространство переставило.
Идти обратно — смысла нет. Привело раз — приведёт снова. Значит — через.
— Вперёд, — Корнилов сказал. — Держать строй. Не расходиться.
Шли по просеке. Широкая — саженей двадцать — поваленные стволы по обе стороны, снег между ними, воронки от Сирко: две, три, засыпанные, оплывшие. Тропа мертвяков шла по просеке — утоптанная, знакомая. Корнилов шёл по ней и считал шаги.
На тридцатом — увидел первый знак.
На стволе, слева, на высоте груди. Борозда в коре — глубокая, аккуратная, прорезанная чем-то острым и тонким. Не топор — тоньше. Нож? Коготь? Линия, изгиб, ещё линия. Знак. Тот же, что Ефимов описывал на мёртвых головах: «Вроде понимаешь, что написано. Не слова — но смысл.»
Корнилов отвернулся. Быстро, рывком, не дав глазам зацепиться.
— Не смотреть на деревья, — сказал. Негромко, ровно. — Никому. Глаза — на тропу. Только на тропу.
Дальше — знаков больше. На каждом стволе — по одному, по два. Разные. Корнилов не смотрел — но видел, боковым зрением, как видят движение, когда стараешься не видеть. Борозды в коре, глубокие, свежие, с белой щепой на снегу. Кто-то ходил здесь и резал. Недавно.
Запах изменился. До леса — снег и железо. Здесь — другое: хвоя, но не хвоя. Смола, но не смола. Что-то, что использовало хвойный запах как оболочку, а внутри было не то. Сладковатое. Близкое к тому подвальному, земляному, которое стояло над фронтом с октября, — но концентрированнее, плотнее, гуще.
Голова загудела. Тонко, на пределе — как комар, только глубже, в затылке, там, где шея переходит в череп. Корнилов тряхнул головой. Не помогло.