Василий шёл рядом, губы двигались. Крест в вытянутой руке. Но рука дрожала сильнее обычного.
Мусульманин из полуроты — за Василием. Чётки в левой, винтовка в правой. Губы тоже двигались. Своё, на своём языке, в том же ритме.
Двести шагов. Триста. Просека не кончалась. Лес должен был кончиться — полверсты от немецких позиций, не больше. Корнилов считал: четыреста. Пятьсот. Шестьсот. Лес стоял.
На семисотом Калмыков тронул Корнилова за плечо. Винтовку вскинул — ствол вправо, между стволами.
— Ваше превосходительство. Справа. Сорок саженей.
Корнилов посмотрел.
Между поваленными стволами — человек. В лохмотьях, тёмных, свисающих, ни на что не похожих. Стоял лицом к ним. Махал рукой — медленно, широко, как машут с другого берега реки. Улыбался. На сорока саженях улыбки не разглядеть, но эту — видно. Широкая. Ровная. Как нарисованная. И рука ходила туда-сюда одним ритмом, без паузы. Как провод на шестом столбе.
Группа встала. Стволы — на фигуру.
— Не стрелять, — Корнилов сказал. Навёл наган, держал двумя руками. Сорок саженей. Далеко для нагана, но палец на спуске.
Калмыков рядом — прицелился, щека к прикладу. Рот приоткрыт, прищурился.
— Может, из наших? Из второго батальона?
— Стоять, — Корнилов сказал. — Всем стоять.
Фигура махала. Не шла к ним, не уходила. Стояла между стволами, рука — маятник, улыбка — та же. Тот, кто складывал пирамидки. Тот, кто резал символы. Корнилов знал — не мог объяснить, но знал, как знал разведчик по запаху костра, что лагерь за холмом: вот он. Автор.
— Это чел—
Оно было рядом с Калмыковым раньше, чем Корнилов успел моргнуть. Оно — не слово, не форма, не силуэт. Глаза видели: что-то стояло между стволами, большое, в трёх шагах, и занимало пространство, и двигалось, — но мозг отказывался собрать увиденное в картинку. Как буквы, которые складываются в слово на чужом языке: видишь — не читаешь. Углы были не те. Линии шли не туда. То, что могло быть конечностью, сгибалось в направлении, которого не существует.
Калмыков дёрнулся. Голова мотнулась вбок — резко, под углом, под которым голова не поворачивается. Шея — белое в красном. Калмыков падает — колени, бок, лицо в снег. Ноги бьют по мёрзлому, раз, другой, затихли.
Корнилов поднял наган на то, что стояло рядом с телом. Стрелял в центр — туда, где должна быть масса. Отдача дёрнула запястье.
— В круг!
Сомкнулись — быстро, слаженно, как на позиции. Плечо к плечу, стволы наружу. Василий упал на колени в центре, крест перед собой, губы пошли. Мусульманин — рядом, чётки замелькали.
Справа — движение. Корнилов развернулся: между стволами — опять. Большое. Глаз цеплял контур и тут же терял, как теряешь нитку в полутьме. Выстрелил — туда, где контур мелькнул. Хруст — костяной, сухой. Что-то тяжёлое ударилось о поваленный ствол. На снегу — вмятина, в ней тёмное, мокрое, и глаз с него соскальзывал.
Слева — Федотов выстрелил, перезарядил, выстрелил. Гильзы звенели по мёрзлому. Запах пороха — горький, горячий, родной, единственный нормальный запах в этом лесу.
Пряхин закричал. Корнилов обернулся: левая рука — рукав шинели разодран от плеча до локтя, мясо наружу, кость блеснула. Пряхин смотрел на свою руку и не верил. Перехватил винтовку в правую, упёр приклад в бедро. Стрелял. Одной рукой, в темноту, затвор зубами.
Корнилов перезаряжал — пальцы в крови, калмыковской, мокрые, патроны скользили. Один в гнездо, второй упал в снег. Поднял — мёрзлыми пальцами, по одному. Третий. Барабан закрыл.
На снегу, у поваленного ствола, — тело. Не человеческое. Федотов попал — две пули. Оно упало. Лежало. От него шёл пар, как от свежей крови на морозе. Только пар был не белый, а тёмный. Корнилов заставил себя посмотреть — не мельком, не периферией. Прямо.
Глаза зацепились. На секунду — может, две — удержал. Увидел фрагмент: что-то, что могло быть плечом, переходило в сустав, но сустав сгибался в трёх направлениях одновременно, и из него росло — не конечность, не щупальце, а нечто, для чего в языке не было существительного. Поверхность — гладкая, тёмная, с отблеском, как мокрая кость. На ней — знаки. Те самые.
Глаза отказали. Не ослепли — отказали видеть это: зрачки дёрнулись в сторону сами, помимо воли, и Корнилов уставился в снег, и в затылке ударила боль, тупая, короткая, как от контузии. Сплюнул. Кровь из носа — капля на снег.
Рядом — ещё одно. Громов попал из винтовки — лежало у ствола, не двигалось, снег под ним темнел. Третье — дальше, за кругом: Пряхин одной рукой, из последних.