Боль. Отовсюду — из груди, из головы, из глаз. Снег ударил в лицо, или лицо — в снег. Холод. Мокрое. Красное на губах — своя кровь, железная, горячая. Крест на груди прожигал — насквозь, через ткань, через кожу, и Корнилов чувствовал форму: перекладину, каждый край, миллиметр за миллиметром, как клеймо, которое ставят на лошадь. Темнота наступала от краёв зрения — медленно, неумолимо, как серое небо, которое три месяца закрывало солнце. В центре ещё был свет — снег, красный, и стволы, и небо, и где-то — рука Василия, которая нашла его плечо. Или не нашла.
Темнота сомкнулась.
Стоял.
Снег. Просека. Стволы. Стоял на ногах — когда встал? Наган в правой руке, барабан открыт, пуст. Левая сжата в кулак. Разжал: обрывок ремня. Сальниковского. У ног — штык, громовский, в снегу. Чёрный от того, чем был залит.
Красное. Везде. На снегу — лужи, пятна, разводы. На шинели — бурое. На руках. Провёл ладонью по лицу — кровь. Тронул грудь — целый. Нет раны. Нет боли. Есть кровь. Нет раны.
Громов. В пяти шагах. На ногах — не у ствола, не со сломанной ногой, не с головой набок. На ногах. Лицо белое. Бровь — целая. Смотрел на свои руки. Кровь до локтей.
Сальников. Рядом, ремень — целый, на плече. Тот, обрывок которого — в кулаке.
Калмыков. Шея — целая. Стоял, дышал часто, мелко. Руки на винтовке — побелевшие.
Пряхин. Оба рукава на месте. Обе руки — целые, шевелятся. Трогал левое плечо — осторожно, пальцем, как трогают больное место. Места не было.
Солдат с обмороженным ухом. Стоял — на ногах, не на коленях. Глаза — серые, обычные. Не пустые. Моргал. Смотрел по сторонам, и взгляд цеплялся за лица, за стволы, за снег. Вернулся.
Федотов. Стоял и щупал свой живот. Обеими руками, по рёбрам, по пряжке ремня. Целый.
Мусульманин. Чётки в руке. Бусины — все.
Все. Десять. В крови на снегу. В крови на себе. Живые.
Василий стоял рядом. Не на коленях — на ногах. Ряса в крови. Лицо мокрое.
Тридцать лет священник. Мертвяки, двойники, кровь из глаз. Ни разу не дрогнул.
У него тряслась нижняя губа. Мелко, непрерывно. Руки висели вдоль тела, пальцы разжаты. В глазах — то, чего Корнилов за четыре месяца у Василия не видел ни разу. Ужас.
Корнилов помнил. Боль — отовсюду. Снег в лицо. Крест, прожигающий кожу. Темноту, которая сомкнулась. Руку Василия — или не руку. Помнил — и стоял. Живой.
Опустил глаза. На груди — дыра в гимнастёрке. Круглая, с обугленными краями. Ткань прожжена. Под ней — рубаха, тоже прожжена. Под рубахой — кожа. Ожог. Контур креста — чёткий, красный, до последней перекладины. Клеймо.
Крест лежал на ткани. Горячий. Дым — тонкий, белый. Тронул — отдёрнул. Металл жёг.
Василий смотрел на ожог. На крест. На Корнилова.
Молчал.
Все молчали. Десять человек на просеке, в крови, живые. Фигуры в лохмотьях — не было. Символы на деревьях — на месте. Снег — красный.
На снегу — тела. Не человеческие. Те, которых положили до того, как... Пять — или четыре, или шесть, считать не получалось — зрение отказывалось держать их в фокусе. Лежали, не двигались, тёмные, дымящиеся на морозе. Даже мёртвые — не давались взгляду.
Громов стоял. Руки в крови. Лицо каменное. Губы белые, сжатые, на скулах желваки. Посмотрел на свои руки. На снег. На Корнилова.
— Ёб твою мать... — сказал. Тихо. Как выдох.
Глава 20. Белыничи
Глава 20. Белыничи
Январь 1917 года. Могилёвская губерния.
Выехали затемно.
Мордвинов сидел рядом, в шинели поверх мундира, воротник поднят, руки в карманах. Не спрашивал — куда. Николай сказал вчера вечером: «Завтра поедем в уезд, Анатолий Александрович. Рано». Мордвинов кивнул. За два года при императоре научился не спрашивать.
Автомобиль — «Делоне-Бельвиль», тяжёлый, чёрный, с царским вензелем на дверце, который Николай велел закрасить ещё в ноябре. Закрасили плохо: на поворотах, когда свет падал косо, золото проступало сквозь краску. Шофёр — Кегресс, француз, молчаливый, в кожаной куртке и перчатках без пальцев. Ехал ровно, по колее, не оборачиваясь.
Дорога шла на юго-запад, через Могилёвский уезд. Снег лежал по обе стороны — ровный, нетронутый, без следов. Небо — серое, низкое, как потолок в казарме. Свет просачивался, но не грел, и деревья по обочинам стояли чёрные, голые, в инее, который не блестел.
Первая деревня — через двенадцать вёрст. Избы по обе стороны тракта, заборы, колодец на площади. Церковь — белёная, с зелёным куполом, маленькая, деревенская. У церкви — очередь. В будний день, в семь утра, на морозе — очередь. Бабы в платках, мужики в тулупах, дети. Стояли молча, не переговариваясь, пар изо ртов. Двери закрыты — рано, служба не началась. Ждали.