Прапорщик посмотрел на баварца. Баварец — на прапорщика. За спиной баварца — охрана, с винтовками, те, что вчера стояли на вышках. За спиной прапорщика — русские, в рваных шинелях, те, что вчера сидели за проволокой. Между ними — забор, которого больше не было.
Прапорщик протянул руку. Баварец пожал.
С того дня — вместе. Проволоку растянули по периметру — ту самую, лагерную, от которой у пленных шрамы на руках. Поставили посты — смешанные: русский и австриец, поляк и немец. Три языка на посту, два слова на общий лексикон: «тихо» и «огонь». Хватило.
Потом пришли из деревень. Женщины, дети, старики — кто добрался. Проволока и солдаты — лучше, чем ничего. Пустили.
Корнилов слушал. Лицо — каменное, генеральское.
— А на вашей стороне? — спросил. — За фронтом — что?
Брандт замолчал. Рука — та, которой козырнул так чётко — дёрнулась, пальцы сжались. Не сразу ответил. Смотрел на огонь.
— Плохо, — сказал. Одно слово, без акцента.
Потом — медленно, подбирая, останавливаясь, начиная заново.
Кёльн. Вода в Рейне стала... — поискал слово. — Singen. Петь. Люди слушали. Потом — умирали. Без ран. Падали.
Под Лейпцигом что-то шло через поля. Большое. — Показал рукой вверх, выше барака, выше вышки. — Земля тряслась.
Мюнхен — мёртвые с кладбищ. Тысячи. Армия стреляла два дня. Это слышал — от солдат, которые дошли.
Нюрнберг — видел сам. Небо легло на город. Не упало — легло, медленно, как крышка. Дома стояли, люди стояли, но сверху — ничего. — Брандт показал ладонью: вот так, низко, давит. — Кто выбежал — те живы. Кто остался...
Брандт говорил обрывками. Город за городом. Что-то видел сам, что-то — от беженцев, что-то — слухи.
Корнилов слушал. Кружка в руках — жестяная, остывала. Не перебивал.
Бреслау. Большой город, немцы, поляки, евреи, все по соседству. Когда началось, когда полезло, — немцы сказали: поляки виноваты. Привели. Накликали. Поляки — то же, на немцев.
— Одна неделя, — Брандт сказал. Пальцы разжались, сжались. — Погром. Немцы на поляков. Поляки на немцев. Все — на евреев. Durch die Straßen... — не нашёл русского, показал рукой: по улицам. — С топорами.
Щетина на скулах двигалась — сжимал челюсть.
— Одна ночь после. Город — nein. Нет. Где люди на людей... — показал руками: разлом. — Быстрее. Через... — поискал слово. — Riss. Трещина.
Огонь трещал. Искры — вверх, в небо.
— Дрезден, — Брандт сказал тише. — Бургомистр запер ворота. Всех внутри. Католики, лютеране, евреи. Рабочие, хозяева. Zusammen. Когда я уехал — стоял.
Гамбург — молчал. Порт, корабли, полмиллиона людей. Ни слова. Ни беженца.
Помолчал. Потёр лоб.
— Маленький город рядом. Хайлигенштадт. Католики, протестанты. Старая... Streit...
— Ссора, — подсказал русский у костра. Молодой, безусый, с обмороженными пальцами.
— Старая ссора, — Брандт кивнул. — Пастор сказал: католики накликали. Священник: протестанты ослабили. — Развёл руками. — Раскололись. Половина мертвы, раньше чем оно пришло. Своими руками.
У костра кто-то кашлянул. Старик — тот, что сел в снег — уже сидел на чурбане, держал чужой котелок обеими руками, пил. Руки тряслись. Каша стекала по подбородку.
— Не всё понимаю, герр генерал, — Брандт сказал. — Но одно видел. Где люди на людей — оно приходит быстрее. Через трещину. А где вместе... — показал на двор, на костёр, на русского, передававшего котелок австрийцу. — Стоит. Без попа. Без Bibel. Просто — вместе.
Корнилов молчал. Бреслау — пал. Дрезден — стоит. Лагерь — два месяца. Его участок — четыре. Закономерность — одна.
Почему — потом. Сначала карту.
— Священник? — спросил. — Мулла? Кто-нибудь?
Брандт помотал головой. Нет священника. Нет муллы. Нет иконы, нет библии, нет ничего. Поляк крестится перед едой. Один из русских читает «Отче наш» на ночь — громко, чтобы слышали. Баварец — лютеранин, молится молча. Всё.
— И держитесь? — Корнилов спросил. Тихо.
— Держимся, — Брандт сказал. Просто, без гордости. Факт. — Два месяца. Они приходят. Каждую ночь. Мы стреляем. Они уходят. Не всегда. Иногда — не уходят. Тогда... — он поискал слово, не нашёл, показал руками: рукопашная. — Тогда — близко. Но держимся. — Помолчал. — Ещё одно, герр генерал. Внутри... leichter. Легче. Чем больше людей рядом — легче. Когда ходили за дровами, двое-трое, — показал: давит, тяжело, голова. — Все вместе — легче. Рядом с лагерем — легче. Дальше — хуже.