Двадцать первый — на обороте ведомости. Почерк мелкий, с нажимом.
Доношу, что в ночь на 27 октября 1916 г. на участке 25-го армейского корпуса произошло нападение противника неустановленной природы...
Генерал-лейтенант Корнилов. Тот, который бежал из плена. Не из тех, кто пишет бред.
Николай снял очки — он надевал их для чтения, и никто, кроме Аликс и денщика, не видел его в очках. Протёр стёкла полой кителя. Надел. Посмотрел на стопку.
Двадцать один рапорт. Каждый — свой кошмар. Мертвецы, голоса, земля, двойники, дружественный огонь. Разное. Всё — за одну ночь.
Закурил. Отпил холодного чая. За окном — темнота, дождь, и ничего больше. До рассвета — два часа, если будет рассвет. Вчера рассвета не было — стало светлее, и всё.
Алексеев пришёл не в семь — в пять. Без доклада, без папки. Постучал, вошёл, встал у двери. Лицо — то, которое Николай знал наизусть: сухое, точное, рабочее, — было другим. Не пустым, как позавчера. Растерянным. Алексеев — растерянный. За два года Николай не видел его растерянным ни разу.
— Полковник Ярцев вернулся, Ваше Величество.
Ярцев. Проверяющий. «Боевой, надёжный, чтобы не струсил и не выдумал.»
— Пусть войдёт.
Ярцев вошёл. Николай встал — вежливость, он вставал перед всеми, всегда.
И остановился.
Ярцев был седой. Три дня назад — тёмно-русый, сорок два года, ни одного седого волоса. Николай помнил, потому что помнил каждого. Сейчас — белый. Полностью. Как будто постарел на двадцать лет за трое суток. И лицо — не постаревшее, нет, — то же лицо, те же черты, но натянутое, как бумага, которую растянули и не отпустили.
Руки тряслись. Обе. Мелко, непрерывно.
— Полковник. Доложите.
Тишина. Ярцев стоял — прямо, по-военному, спина ровная, руки по швам — и молчал. Часы на стене тикали. Лампа потрескивала. Алексеев у двери не двигался.
— Полковник.
— Ваше Величество... — Голос хриплый, сорванный, как после крика, который длился часы. — Я видел...
Замолчал. Рот открыт, слова не идут. Лицо менялось — как меняется лицо человека, который пытается удержать что-то внутри и не может, и знает, что не может, и всё равно держит, потому что офицер, потому что перед императором, потому что так положено.
— Что вы видели, полковник?
Ярцев заплакал.
Не зарыдал — слёзы пошли молча, по щекам. Стоял в позе «смирно». Не вытирал. Не отворачивался. Полковник. Два ордена. Ранение под Ковелем. Стоит перед императором и плачет, молча, не прикрывая лица. Слёзы капают на китель. Не замечает.
Алексеев у двери отвернулся к окну.
Николай вышел из-за стола. Подошёл. Взял Ярцева за локоть — осторожно, как берут раненого.
— Садитесь, полковник.
Ярцев сел. Руки на коленях, трясутся. Слёзы — по щекам.
— Денщик. Воды. И коньяку.
Денщик принёс. Ярцев взял стакан — обеими руками, потому что одной не мог, руки ходили, и вода плескалась через край и текла по пальцам, — выпил. Потом коньяк — одним глотком. Поставил стакан на стол. Стакан стучал о дерево — руки.
Помолчал. Долго — минуту, может, две. Николай ждал. Не торопил. Часы тикали.
— Духонин погиб, Ваше Величество, — сказал Ярцев. Голос ровнее — от коньяка или от того, что первый раз самый тяжёлый. — Весь штаб. Застрелились. Все до одного. Ночью. Тихо. Часовой утром зашёл — сидят за столом, восемь человек, как на совещании. Наганы в руках. Дырки в висках. И все — улыбаются.
Николай тронул усы.
— Улыбаются?
— Так точно. — Ярцев смотрел в стол. — Я их видел. Восемь человек за столом, и все улыбаются, и у каждого — дырка в виске, и кровь на карте, и... — Голос сел. Помолчал. — Я вышел. Через час — они встали.
Тишина.
— Встали, — повторил Ярцев. — Восемь человек. С дыркой в голове. Встали и пошли. Улыбаются.
Николай не двинулся.
— Стреляли. Не берёт. У Духонина — половины черепа нет, и он идёт. Потом старуха из деревни за позицией — вышла, с иконой, босая, маленькая. Встала и запела. Не молитву — песню, старую, похоронную. И они — легли. Не упали — легли. Как будто вспомнили, что мёртвые.
Николай слушал. Двадцать два. Двадцать один рапорт — и одни живые глаза.
— Я хочу видеть сам, — сказал Николай.
Алексеев повернулся от окна.
— Ваше Величество...
— Я хочу ехать на фронт. Лично.
— Невозможно, — Алексеев и Ярцев, одновременно, один от окна, другой со стула.
Николай посмотрел на Алексеева. Потом на Ярцева — седого, с мокрыми щеками.