— Четверо. Ножом.
— Слышала, — сказала она. — Тот, который очнулся?
— Тот.
Наташа вытерла руки полотенцем. Аккуратно, палец за пальцем. Положила полотенце на стол. Посмотрела на Корнилова — прямо, серыми глазами, теми же, что в первый день.
Молчала. Стояла у стола. Корнилов смотрел на её руки — те, которые только что шили, ровно, точно, стежок за стежком. Правая дрожала. Мелко, чуть заметно — на полмиллиметра, может, меньше. Неделю назад, когда он зашёл впервые и увидел, как она снимает бинт со Степановой ноги, — руки были ровные.
Наташа посмотрела на свою руку. Увидела. Сжала в кулак. Разжала. Дрожь осталась.
Убрала руку за спину.
— Что-нибудь нужно? — Корнилов спросил.
— Морфий, — сказала. — И чтобы они перестали убивать себя.
Корнилов вышел.
За третьей линией горели пять тел.
Яма — та же, расширенная. Пять тел — Семёнов посередине, Петров, Зайцев, Горбунов, Лисицын по бокам. Тот, кто зарезал, и те, кого зарезал. В одной яме, в одном огне.
Василий читал отходную — одну на всех пятерых. Голос тихий, хриплый, и губы тряслись. Лицо — старше, чем неделю назад. Не морщинами — глазами.
Солдаты стояли полукругом. Шестеро — не двенадцать, как на Соколове. Остальные не пришли. Шестеро стояли и смотрели на огонь, и никто не плакал, и никто не молился. Стояли. Смотрели.
Когда огонь осел — угли, кости, чёрный прах, — Корнилов достал тетрадку. Стоял у ямы. Карандаш.
Записал:
Самоубийц — сжигать НЕМЕДЛЕННО. Не ждать. Не проверять. Не надеяться.
Подчеркнул. Трижды. Карандаш продавил бумагу.
Убрал тетрадку. Постоял. Посмотрел на угли — красные, оседающие, тихие. На дне — кости. Пять скелетов в одной яме. Не разобрать — где Семёнов, где Петров, где мякиш, где интеллигенция, где верблюд на пять саженей.
Пошёл в блиндаж. Не оглянулся.
Глава 8. Бог показал нам путь
Глава 8. Бог показал нам путь
Начало ноября 1916 года. Ставка, Могилёв.
Рапорты лежали на столе — стопкой, и стопка была толще вчерашней, и Николай перебирал их один за другим, и руки холодели с каждым листком, и он не позволял себе это замечать. Мертвецы, голоса, самоубийства, дружественный огонь — разное, всё разное, и каждый рапорт новый, и каждый хуже предыдущего, и Николай читал, и перекладывал, и пальцы были ледяные, а лицо — то же, спокойное, ровное, императорское.
Встал. Тело затекло — сколько просидел? Час, два? Прошёлся по кабинету, подошёл к окну. Отодвинул штору. За стеклом — сад, голые деревья, гравийная дорожка, и небо серое, низкое, без просвета, и ни одной фигуры на дорожке, ни одного лица за деревьями, ничего. Пусто. Обычный ноябрь, обычный сад, обычная хмарь.
За спиной — скрип.
Тихий, медленный, деревянный — дверь. Та дверь, которую он закрыл, когда сел за рапорты. Скрипнула и пошла, и Николай услышал, как петли поворачиваются — медленно, тяжело, как будто кто-то открывал осторожно, стараясь не шуметь, и не получалось.
И холод. Сразу, мгновенно — как будто окно распахнули в январь. Температура упала, и Николай почувствовал: воздух другой, густой, подвальный, сырой, и дыхание пошло паром, и руки, которые только что были ледяные от рапортов, стали ледяными от другого.
Хотел повернуться. Не смог.
Тело — не слушалось. Не парализовано, не больно — просто каменное, чужое, и ноги стояли, и руки висели, и голова не поворачивалась, и Николай стоял у окна, и смотрел в сад, в серое небо, в пустые деревья, и за спиной — шаги.
Тяжёлые. Мокрые. По паркету — шлёп, шлёп, шлёп, как будто босиком по луже, и с каждым шагом ближе, и с каждым шагом холоднее, и Николай стоял, и не мог повернуться, и не мог закричать, и не мог закрыть глаза, потому что глаза тоже не слушались.
Взгляд нашёл икону. Сам — Николай не искал, не выбирал, но глаза уцепились за оклад, за тёмный лик в углу кабинета, за Николая Чудотворца, за трещину у виска, знакомую, ту самую, и губы зашевелились.
Слов не было. Молитва была — а слов не было. Губы двигались, и дыхание шло рваное, и пар изо рта, и ни одного слова, ни «Господи», ни «помилуй», ни «Отче наш», — но молитва была, где-то глубже слов, глубже горла, в том месте, откуда не говорят, а просят, и шаги за спиной — уже рядом, и дыхание на затылке, чужое, холодное, мокрое, и —
Проснулся.
Диван. Кожаный, узкий. Шинель — на нём, скомканная. Потолок — белый, с трещиной у карниза. Часы тикали. Дождь шёл за окном. Кабинет. Свеча горела на столе, и рапорты лежали стопкой, и стакан с чаем стоял рядом, и всё было на месте.
Прилёг полчаса назад — тело отказывало, ноги не держали, голова шла кругом, и денщик сказал: «Ваше Величество, вам бы прилечь», и Николай прилёг, только на минуту, только закрыть глаза, и — полчаса.