Сел. Руки — мокрые, холодные. Лоб — мокрый. Сердце билось часто, гулко, и Николай слышал его в висках, и в горле, и в запястьях. Посидел. Закурил — руки тряслись, спичка не зажигалась, вторая тоже, третья — зажглась. Затянулся. Выпустил дым.
Посмотрел на икону в углу. Николай Чудотворец. Трещина у виска. Та самая.
Господь слышит. Даже без слов — слышит. Он знал это из рапортов. Теперь — знал сам.
Встал. Подошёл к умывальнику — фарфоровый, с кувшином, тот же, что каждое утро. Плеснул воды в лицо. Холодная. Руки ещё тряслись. Вытер полотенцем — аккуратно, как всегда, палец за пальцем. Посмотрел в зеркало: лицо серое, мятое, глаза красные. Пригладил волосы. Поправил воротник кителя.
Позвал денщика.
— Передайте Его Высокопреосвященству: прошу зайти. Если не спит.
Феофан не спал. Пришёл через десять минут — в рясе, с крестом, с тем же спокойным лицом, с которым приходил всегда. Единственный человек в Ставке, который выглядел так, будто мир не рушится.
Остановился в дверях. Посмотрел на Николая — на лицо, на руки, на лоб, где волосы ещё были влажные, — и ничего не спросил. Вошёл. Закрыл дверь.
— Владыко, — Николай сказал. Голос тихий, ровный, но не тот, которым говорил на совещаниях. Другой. — Помолитесь со мной.
Феофан кивнул. Без удивления, без паузы — как будто ждал этих слов. Может, ждал.
Встали перед иконой. Николай Чудотворец, тёмный лик, серебряный оклад, трещина у виска. Свеча горела рядом — оплывшая, но живая. Феофан начал — тихо, ровно, и голос его был низкий, и слова шли как вода, и от Феофана пахло ладаном и чистым сукном, и Николай стоял рядом, и повторял, и слова шли — те самые, которых не было во сне, а теперь были, и губы двигались, и голос был, и «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного», и он повторял, и повторял, и руки перестали трястись.
Не сразу. Через минуту, через две. Но перестали.
Молились минут десять. Может, пятнадцать. Николай не считал. Когда замолчали — в кабинете было тише, и свеча горела ровнее, и Николай почувствовал: теплее. Не от печи — от чего-то другого, от того же, от чего теплеет на фронте рядом с Василием, от того, о чём писали в рапортах. Только здесь — рядом с Феофаном.
Сел за стол. Феофан сел напротив. Сложил руки на коленях. Ждал.
Николай закурил. Затянулся. Руки — ровные. Голос — тот же, тихий. Но теперь — другой.
— Господь помогает, Владыко. Господь защищает нас. Я знал это из рапортов. Теперь знаю сам.
— С Божьей помощью, — Феофан сказал. Тихо, ровно.
Николай встал. Заходил по кабинету — три шага к окну, три обратно, мимо портрета отца, мимо иконы, мимо стола с рапортами. Закурил вторую.
— Работает конкретно. Измеримо. Тридцать семь рапортов, в которых прямо сказано: рядом со священником — легче. Рядом с иконой — ещё легче. Это не суеверие. Это данные. Я умею читать данные.
— На всё воля Божья, Ваше Величество.
Николай остановился у окна. За стеклом — темнота, дождь, фонарь. Затянулся. Выпустил дым к потолку.
— Я неделю думал — что это. Откуда пришло. Зачем. — Помолчал. Тронул усы. — И вот что я понял, Владыко. Враг — древний. То, о чём Церковь всегда знала. То, с чем всегда боролась — крестом и словом. Веками. Тысячу лет. Мы строили храмы, и писали иконы, и крестили, и отпевали — и думали, что это... — Помолчал. Затянулся. — Обряд. Привычка. А это, оказывается, всё это время было... защитой. Настоящей.
Феофан молчал. Руки на коленях. Не двигался.
— А теперь враг здесь, — Николай сказал. — Не в притчах, не в книгах — здесь. Убивает. Моих солдат. На моей земле. — Голос тот же, тихий, ровный. — И у нас есть то, что работает. Тысячу лет копили — и не знали зачем. А теперь — знаем.
Повернулся к Феофану. Посмотрел — прямо, как смотрел на Ярцева, как на Алексеева.
— Церковь должна вспомнить себя, Владыко. Не приходы, не обряды — себя. Воинство Христово. Стену. Щит. Церковь должна встать на защиту. Не страны — душ людских.
В кабинете было тихо, и часы тикали, и свеча оплывала на блюдце.
Феофан поднял глаза. Посмотрел на Николая — и глаза были влажные, и руки на коленях сжались, и губы дрогнули, и это был первый раз, когда Николай видел у Феофана что-то кроме спокойствия. На секунду. Потом — снова ровно, снова мягко, и голос тихий, и каждое слово отдельно:
— Спаси и сохрани, Государь. Спаси и сохрани.
Николай кивнул. Посмотрел на часы — без четверти десять. Сел за стол. Взял чистый лист.