— Благодарю, Владыко. Я попрошу собрать совещание к полночи. Прошу и вас присутствовать.
Феофан встал. Поклонился — глубоко, медленно, и крест качнулся на груди, тяжёлый, золотой. Вышел. Дверь закрылась бесшумно.
Николай позвал денщика.
— Алексеева, Гурко, Лукомского, Мордвинова. Совещание в полночь. Обязательно.
Николай сидел один. На столе — сто сорок три рапорта, чистый лист, перо. За окном — темнота. Начал писать: пункты, параграфы, формулировки. Священников — в каждую роту. Иконы — на фронт. Церковь...
Остановился. Перечитал. Продолжил.
Совещание назначили на полночь.
Не потому что тайна — потому что днём в Ставке никто не мог работать. Ходили серые, опухшие, с красными глазами, и если кто засыпал за столом — не будили. Николай видел это каждый день: Мордвинов ронял перо и не замечал, у Кожина в телеграфной дёргалось веко — третью неделю, и он прикрывал его ладонью, когда кто-то входил. Денщики у дверей клевали носом стоя. Николай не спрашивал — кому снилось, как спалось. Не нужно было спрашивать.
Зал для совещаний — бывшая столовая губернаторского дома, длинная, с потолком в лепнине и портретом Александра Второго над камином. Камин не топили — дров хватало, но прислуга жаловалась на тягу: дым шёл в комнату, не в трубу. С прошлой недели. Печник смотрел, сказал: заслонка в порядке, тяга есть, не понимаю. Не топили. В зале было холодно — не зимний холод, сырой, ноябрьский, от стен, от пола, от мрамора подоконников, и свечи горели ровно, и запах воска мешался с запахом табака и одеколона, и ещё — еле уловимо — с сырой землёй, с подвалом, чего в губернаторском доме быть не могло.
За столом — шестеро.
Алексеев — начальник штаба. Сидел прямо, руки на сукне, лицо сухое, жёлтое от недосыпа. Веко дёргалось — не как у Кожина, реже, но Николай заметил. Рядом — генерал Гурко, заместитель, большой, грузный, с красными глазами и пальцами, которые барабанили по столу. Генерал Лукомский — худой, аккуратный, в пенсне, и пенсне сидело криво, и он поправлял, поправлял, поправлял. Адъютант Мордвинов — с блокнотом, перо наготове, и Николай видел: пальцы на пере побелели от нажима.
И — Феофан. Тот же, что полчаса назад стоял с ним перед иконой. Но здесь, за столом, среди генералов, — другой. Руки сложены на сукне, спина прямая, лицо — спокойное, ясное. Ни дрожи, ни тика, ни красных глаз. Среди пятерых серых, мятых людей, которые не помнили, когда спали, — единственный, кто выглядел так, будто кошмары его не касаются.
— Господа, — сказал. Голос ровный, тихий, тот же. — Вы все читали рапорты. Закономерность вам известна.
Посмотрел на каждого — по очереди, как делал всегда: Алексеев, Гурко, Лукомский, Мордвинов. Феофан.
— Священников — в каждую роту. Иконы из монастырей — на фронт. Церковь получает полномочия по распределению духовных ресурсов при армии. Указ о духовной обороне.
В зале было тихо, и свечи горели ровно, и пахло воском.
Гурко первым:
— Ваше Величество, полномочия — это... — Пальцы перестали барабанить, легли на сукно. — Священники — да. Иконы — да. Но полномочия по распределению — это командная вертикаль. Церковь решает, кому куда? Это армия, Ваше Величество, не приход.
Лукомский, тише, поправляя пенсне:
— Мне бы хотелось уточнить юридическую сторону. Духовные лица в подчинении Синода, не Ставки. Если мы дадим полномочия — по какой линии? Кому они подчиняются в поле? Командиру полка или епископу?
Алексеев молчал. Смотрел на Николая. Ждал.
Николай тронул усы — коротко, машинально — и убрал руку.
Феофан — не двигался. Руки сложены. Крест на груди — тяжёлый. Молчал тоже — но иначе. Не напряжённо, не выжидая. Спокойно. Как человек, которому некуда торопиться.
Николай посмотрел на Гурко.
— Генерал, я понимаю вашу тревогу. — Тихо, вежливо. — Но мы три недели теряем людей от всякой... бесовщины. И у нас нет ни одного генерала, который знает, какая икона сильнее — старая или новая. Какого священника куда ставить. Где намоленный монастырь, а где — пустые стены. — Помолчал. — Мы не знаем этого оружия, господа. Церковь — знает.
Гурко побагровел — Николай видел, как краснота пошла от шеи вверх, по щекам, к вискам. Открыл рот — и закрыл. Потому что возразить было нечего: никто за столом не мог отличить намоленную икону от фабричной.
Лукомский снял пенсне, протёр, надел. Криво. Поправил.
Алексеев — тихо, сухо, без эмоций:
— Ваше Величество, если указ — нужна редакция. Формулировки. Границы полномочий. Кто распределяет, кому подчиняются, по какой линии рапорты.