Помолчал. Перо над бумагой. Пальцы были холодные — от коридора? От стекла, мимо которого прошёл? Добавил:
Григорий Ефимович в Ставке. Видел в коридоре. Не говорили.
Поставил точку. Посмотрел на запись — ровную, мелкую, привычную. Всё на месте. Факты, решения, имена. Порядок.
Промокнул. Закрыл.
Папироса догорала в пепельнице. Николай закурил вторую. Посмотрел на часы — без четверти два. До шести — четыре часа. Алексеев принесёт формулировки. Подпишет. Указ уйдёт по телеграфу — во все штабы, на все фронты, во все корпуса.
Правильно.
Загасил папиросу. Встал. Подошёл к окну — отодвинул штору, посмотрел. Темнота, дождь, фонарь у ворот, и часовой — маленький, в шинели, мокрый. Стоит. Небо — не видно, ночь. Утром небо будет серое, как каждое утро с того дня. Николай задёрнул штору.
Лёг на диван — тот, кожаный, узкий, на котором спал, когда не уходил в спальню. Не разделся. Сапоги снял — поставил рядом, ровно, носками к двери. Укрылся шинелью. Закрыл глаза.
В кабинете стало тихо — только часы, и дождь по стеклу, и печь потрескивала.
И — голос. Или не голос — отзвук, на самом дне тишины, как будто кто-то за стенкой произнёс слово и замолчал, и Николай не разобрал — слово или скрип половицы, или дождь по карнизу, или ничего. Лежал. Не открыл глаз. Не встал проверить.
Заснул.
Кошмар был другой. Алексей стоял в дверях детской и смотрел на него, и лицо было его, и глаза были его, и Николай шёл к нему, и не мог дойти, и коридор тянулся, и Алексей говорил что-то — тихо, одними губами, и Николай не слышал, и не мог дойти.
Проснулся от стука — Алексеев, шесть ровно, папка в руке.
Сел, натянул сапоги, надел очки, пригладил волосы и одёрнул китель — всё быстро, не думая, как каждое утро.
— Давайте.
Алексеев положил папку на стол. Два листа — указ о духовной обороне Российской Империи. Формулировки — алексеевские, точные, сухие, юридические. Подпись — одна. Его.
Николай сел. Прочитал — внимательно, от первой строки до последней. Пункты, параграфы, полномочия. Священников — в каждую роту. Иконы — на фронт. Церковь — право распределения, право инспекции, право рапорта напрямую в Ставку, минуя военное командование.
Минуя военное командование.
Николай перечитал этот пункт. Посмотрел на Алексеева. Алексеев стоял у стола, руки за спиной, лицо — то же, сухое, жёлтое, рабочее. Веко дёргалось.
— Это формулировка Его Высокопреосвященства, — Алексеев сказал. Ровно, без интонации.
Николай посмотрел на пункт. «Минуя военное командование.» Феофан вписал. Алексеев — пропустил? Не стал спорить? Или — согласился, потому что священники действительно нужны, и каждый час задержки = люди?
Подписал.
Перо шло по бумаге — ровно, без нажима, и бумага была гладкая, плотная, казённая, и чернила ложились чёрным по белому. Подпись — та же, что на тысячах документов, на указах, на грамотах, на смертных приговорах. Одно слово: Николай.
Промокнул. Передал Алексееву.
— Передайте по телеграфу. На все фронты. Немедленно.
Алексеев взял папку. Кивнул. Вышел.
Николай остался один. За окном небо — серое, ровное, то же. Часовой у ворот сменился — другой, в такой же шинели, мокрый. Стоит.
На столе — пепельница, папиросница с монограммой, дневник в тёмном переплёте, стакан с остывшим чаем. Всё на месте. Порядок.
От автора:
Заглядывайте в телегу, там можно пообщаться, вопролсы задать, посмотреть немного бекстейджа.
https://t.me/amalash_forge
Глава 9. Разведка
Глава 9. Разведка
Ноябрь 1916 года. Юго-Западный фронт.
Окоп.
Корнилов шёл по ходу сообщения. Ноги тонули по колено — грязь, ледяная вода, тяжёлая бурая жижа, которая хватала за сапоги и не отпускала. Каждый шаг — как из трясины: поднять, перенести, утопить снова. Холод полз от ступней вверх по голеням, по бёдрам, забирался под шинель. Тихо. Не фронтовая тишина — с далёким кашлем и каплей из щели, — а другая. Глухая. Как будто весь мир обложили ватой. Ни ветра, ни крика, ни выстрела. Только чавканье собственных шагов. И запах — густой, железистый, мокрый, — кровь, и много.