На секунду — холод. Тот самый, подвальный, от которого зубы сводит. Корнилов сжал крест в левой руке. Тёплый. Поднял наган правой. Мертвяк — тот, с содранным лицом в пальцах — повернулся к нему. Глаза мутные, зеленоватые. В свободной руке — мокрое, красное. Три шага.
Выстрел. В грудь. Дёрнулся. Второй — в голову. Лёг.
Не встал.
Рассвет — серый. Как каждый день с октября.
Корнилов стоял на бруствере. Наган в руке, барабан пустой, ствол ещё тёплый. Пальцы пахли порохом — горьким, въедливым. Убрал в кобуру. Достал папиросу. Руки не дрожали. Закурил.
Ничейная лежала перед ним — грязь, воронки, проволока. По ней — чёрные пятна. Десятки. Мертвяки, которые упали и не встали, уже расплывались: форма оседала, ткань проваливалась в жижу, каски катились по грязи. К обеду впитаются. К вечеру — ничего.
В окопе — другое.
Кровь на стенках, на мешках, на настиле — красная, человеческая. Своя. Стрелок с развёрнутой грудью лежал у бруствера, накрыт шинелью, но ноги торчали, и сапоги были чистые — не успел даже испачкаться. Тот, которому оторвали руку, не дожил до перевязочного — лежал на настиле, лицо серое, спокойное, будто уснул, только обрубок забинтован и бинт насквозь бурый. Третий — без лица — у поворота. Мимо ходили. Не смотрели. Старались не наступить.
Свои не растворялись. Свои оставляли тела.
У перевязочного горела лампа. Наташа стояла на коленях над раненым, руки по локоть в буром, передник такой же. Зотов бинтовал рядом. Наташа подняла голову, когда Корнилов прошёл мимо — лицо серое, под глазами тени, прядь прилипла к виску. Живая. Глаза не зашиты, рот не зашит. Дышала. Работала. Руки шли ровно. Корнилов отвёл взгляд.
Дальше по траншее — солдаты. Кто сидел на настиле, привалившись к стенке, винтовка между колен. Кто курил — часто, жадно. Кто чистил штык, скрёб лезвие о доску, сосредоточенно, как будто от чистоты штыка зависело всё. Один — молодой, безусый, похожий на того, из сна — стоял лицом к стенке и не двигался. Прохор подошёл, тронул за плечо. Солдат повернулся — глаза пустые, лицо мокрое. Прохор сунул ему кружку с кипятком. Солдат взял.
Громов подошёл к Корнилову. Папироса в зубах, не зажжённая. Лицо каменное, обычное, только под глазами темнее, чем вчера.
— Пятьдесят два. Я считал.
— Пятьдесят два.
— Позавчера — четырнадцать. Вчера — двадцать. Сегодня — пятьдесят два. Больше каждую ночь, ваше превосходительство.
Корнилов достал тетрадку. Записал: дата, количество, направление. Столбик — неделя подряд, строчка к строчке. Все оттуда. С немецкой стороны.
Подошёл к телефону — аппарат на ящике у стенки, связист при нём, провод в Ольховку тянули ещё на второй неделе. Вызвал штаб. Романовский — голос ровный, утренний, привычный:
— На участке второй дивизии — пятнадцать. Четвёртый полк — двенадцать. Соседи справа — восемь. Нарастает по всему корпусу, Лавр Георгиевич. У вас — больше всех.
Пятьдесят два. Больше всех.
— Потери — полную сводку к вечеру. Рапорт в штаб фронта — подпишите за меня.
— Уже подписал, — Романовский сказал. Без упрёка. Привык.
— Сжечь надо, — Громов сказал. Кивнул в сторону поворота, где лежал третий. — Наших. Пока не встали.
— Дрова?
— Нету. Настил разобрать — на двоих хватит. На троих — нет.
Три тела. Два комплекта дров. Корнилов записал и это. Третий — тот, без лица, у поворота — пока лежит. Пока.
Громов ждал. Не спрашивал. Знал, что ответа нет.
— Артиллерию навести, — Корнилов сказал. — На ту сторону. Если там источник — разнести.
— Куда наводить? — Громов сплюнул. — Полверсты по фронту. Без координат — снаряды в грязь.
Корнилов закрыл тетрадку. Артиллерия вслепую не поможет. Дров на всех не хватает. Мертвяков больше каждую ночь.
Надо идти и смотреть. Источник — там, за немецкой проволокой напротив его позиции. Если один на весь участок корпуса — двадцать вёрст фронта, шесть полков, двенадцать тысяч человек зависят от того, что найдут.
Разведчиков было трое.
Корнилов отбирал сам — по одному, в блиндаже, при свече. Фамилия, срок службы, ранения, нервы. Крещёный? Крест носишь? Покажи. Последний вопрос — кошмары. Кто спит — тот годен. Кто не спит четвёртые сутки и дёргается на каждый звук — не годен, хоть трижды доброволец.