Отобрал: Ефимов, Сальников, Дьяков. Ефимов — кадровый, тридцать четыре года, два ранения, лицо кирпичное, спокойное. Сальников — двадцать один, но глаза старые, и руки не дрожали, когда брал карту. Дьяков — самый молодой, девятнадцать, но из охотников, из-под Вологды, — ходил на медведя с рогатиной, и Корнилов увидел: этот не побежит. Тело другое. Не солдатское — звериное, ловкое, с короткими быстрыми движениями.
Задача: ничейная полоса, немецкие позиции. Что там. Откуда идут. Есть ли живые.
— Не задерживаться, — Корнилов сказал. — Дошли, посмотрели, вернулись. Если что-то шевелится — не стрелять. Уходить. Тихо.
Ефимов кивнул. Сальников — тоже. Дьяков смотрел на карту — на карандашную линию, за которой были немецкие окопы, откуда каждую ночь шли мёртвые.
— Вопросы?
— Никак нет, ваше превосходительство.
Вышли в полночь. Корнилов стоял у бруствера и смотрел — три тени, низкие, быстрые, скользнули через проволоку и ушли в темноту. Дымка стелилась по земле, обычная, осенняя, от сырости. Небо — ровная пелена, без звёзд, без луны. Свет от неё тусклый, мёртвый. Тени на ничейной растворились за десять секунд.
Громов стоял рядом. Молча. Штык на ремне, руки в карманах, папироса не горела — держал в зубах, не зажигая. На бруствере не курить — огонёк видно за версту. Раньше — от снайпера. Теперь — от другого.
Ждали.
Корнилов ушёл в блиндаж. Свеча, карта, карандаш — рабочие вещи. Разложил на столе. Сел. Смотрел на карту, на карандашную линию немецких позиций. Слушал. Тишина — фронтовая, с каплей из щели и далёким кашлем связиста. Ни выстрела, ни крика. С немецкой стороны — тишина. Днём — всегда тишина. Ночью — другое.
Тронул крест. Тёплый. Хорошо.
Полчаса. Сорок минут. Тишина та же. Корнилов курил, смотрел на свечу. Пламя стояло ровно, не дрожало. Тени на стенках не двигались. Воздух неподвижный, тяжёлый — земля, сырое дерево, махорка из-за стенки. Кто-то не спал, курил, ждал тоже.
Час. Полтора. Свеча оплыла на треть. Корнилов поймал себя на том, что считает капли из щели — одна в четыре секунды, ровно, как метроном. Перестал считать. Посмотрел на карту — на ту линию, за которую ушли трое.
Шаги. Быстрые. По настилу — двое.
Ефимов и Сальников. Вошли. Корнилов увидел сразу: двое, не трое. Ефимов — лицо то же, кирпичное, но бледнее на два тона. Губы сжаты, руки грязные по локоть, на коленях — мокрое, бурое. Сальников — белый, как в первый день на фронте. Дышал ртом, быстро, мелко, глаза бегали, держался за дверной косяк.
— Докладывайте.
Ефимов сел на ящик. Не спросил разрешения — сел, и Корнилов не поправил. Руки на коленях, грязные, и грязь была не земляная — тёмная, маслянистая, с запахом. Тем самым — смоляным, приторным. Ефимов посмотрел на свои ладони, потёр их о колени — долго, сильно, будто пытался стереть. Не стёр.
— Дошли, ваше превосходительство. Первая линия — жижа в стенках. Тёмная, густая, тёплая. В ней — лица. Как будто люди прижались к земле изнутри и застыли. Много. По всей траншее.
Корнилов кивнул. Ждал.
— Вторая линия — тела.
Ефимов помолчал. Не для эффекта — собирался.
— Немцы. Десятки, может, больше. Лежат как попало — кто на настиле лицом вниз, кто у стенки, кто в грязи, ноги в воде. У одного каска на месте, ремень застёгнут — как будто стоял на посту и лёг. У другого — шинель расстёгнута, руки раскинуты, горло рваное, как от зубов. У третьего — пулевые, два в грудь. Лежит лицом вверх, лицо спокойное, ваше превосходительство. Как будто знал, что его застрелят, и не возражал.
— Встают?
— Нет. Тыкать не стали, но — лежат. Тихие. Мёртвые, обычные. — Потёр руки о колени. — Лежат — и ладно.
— Дальше.
Ефимов посмотрел в пол. Потом — на свои руки. Потом — снова в пол.
— Дальше — больше тел. Ещё гуще. В ходах сообщения, в блиндажах, на настиле, друг на друге. Кто-то с ранами — рваные, колотые. Кто-то — просто лежит, без следов, без ничего, как будто сел и умер. И между ними...
Замолчал. Сальников у двери сглотнул — громко, по-рыбьи.
— Продолжайте.
Ефимов поднял глаза. Посмотрел на Корнилова — и глаза были другие. Не кирпичные, не спокойные. Стеклянные.
— Головы. Отдельно от тел. Человеческие. Сложены. — Аккуратно. Одна на другую. Пирамидками. По три, по четыре, по пять. Стоят между тел, на настиле, на ящиках. Ровные. Устойчивые. Кто-то их ставил, ваше превосходительство. Не бросал — ставил. Подбирал. Выравнивал.
Тишина. Свеча потрескивала. Корнилов не двигался.
— Сколько?
— Я перестал считать на двадцатой. Пирамидке. Не голове — пирамидке. Там дальше — ещё.