Корнилов посмотрел на него. Кивнул. Пошёл.
В блиндаже — Громов, с кружкой кипятка. Стоял у двери, ждал, и по лицу было видно: знал, куда Корнилов ходил.
— У муллы, — Корнилов сказал. Сел за стол. Достал тетрадку, открыл, показал запись.
Громов прочитал. Лицо — каменное, обычное. Челюсть работала — жевал что-то, сухарь или махорку.
— Работает? — спросил.
— Работает.
Громов хмыкнул. Отпил из кружки. Посмотрел в потолок.
— Мне плевать, ваше превосходительство, кто молится. Хоть раввин, хоть шаман, хоть цыганка с картами. Лишь бы работало. Я вон подковку ношу в кармане.
— Помогает?
— Нет. — Громов допил кипяток. Поставил кружку. — Но одному мертвяку ей голову проломил.
Василий зашёл — с чайником, как всегда в это время. Увидел тетрадку на столе — открытую, записью вверх. Корнилов не убрал. Не случайно.
Василий прочитал. Одна строчка — «эффект аналогичен участку о. Василия» — Корнилов смотрел, как священник читает. Чайник в руке замер, пар шёл из носика. Василий стоял, молчал. Лицо менялось — не резко, не болезненно, а медленно, как у человека, которому сказали то, что он и так знал.
Молчал долго. Секунд десять. Потом поставил чайник на стол. Налил три кружки — Корнилову, Громову, себе. Руки не тряслись. Сел.
— Бог один, Лавр Георгиевич, — сказал тихо. — Люди разные. Бог — один.
Громов посмотрел на Василия. На Корнилова. Взял кружку. Ничего не сказал.
Корнилов записал в тетрадку — коротко, как рапорт:
Мусульманская молитва = аналогичный эффект. О. Василий не возражает. Вопрос: если работает не только православие — что это значит для Церкви? И второй: у немцев тоже была вера. Пасторы, церкви, пятьсот лет Реформации. Не помогло. Почему?
Перечитал. Вырвал страницу, написал второй экземпляр — короче, суше, рапортным языком. Сложил, убрал отдельно. Это — в Ольховку. Романовскому. Пусть знает: работает не только православие.
Закрыл тетрадку.
Ночь была тихая.
Атаки не было. Вчера — пятьдесят два. Сегодня — ни одного. Тишина после такой ночи — не облегчение. Когда бьют, есть что делать: стрелять, держать, считать патроны. Когда не бьют — лежишь и ждёшь, когда начнут.
Корнилов лежал на нарах. Блиндаж — тот же, свеча погашена, темнота полная, густая. Пахло землёй, сыростью, махоркой от шинели. Далеко, за тремя стенками, кашлял связист — тот же, каждую ночь. Корнилов уже по кашлю определял время: до полуночи — сухой, короткий, после — мокрый, надрывный. Сейчас — мокрый. Значит, за полночь.
Не спал. Если закроет глаза — кошмар. Каждую ночь, с того дня. Сегодня будет Дьяков. Девятнадцать. Пропал без звука — и Корнилов послал.
Не закрывал.
Лежал на спине, руки на груди — правая на кресте, левая на нагане. Привычка. Нары жёсткие, доски неструганые, шинель скомкалась под лопаткой, и Корнилов не поправлял — потому что каждое движение рождало звук, а каждый звук нужно было опознать. Своё — не своё. Доска скрипнула — от тела или нет. Чем меньше двигаешься, тем меньше нужно проверять.
Тишина. Капля из щели — одна в четыре секунды. Кашель связиста — далёкий, мокрый. Чьё-то дыхание за стенкой — Прохор, денщик, спит. Или не спит — лежит, как все, с открытыми глазами.
Минута. Другая. Капля, капля, капля, кашель. Тишина собиралась по углам блиндажа, густела. Корнилов лежал в ней. Слушал. Дышал медленно, ровно. Спина затекла, лопатка ныла. Не двигался.
Скрип. Тихий, деревянный — стойка осела. Или настил за стенкой. Или нет. Корнилов ждал — секунду, две, три. Не повторился. Капля. Кашель. Ничего.
Потом — другое. Не скрип. Как будто воздух сдвинулся, как будто давление за стенкой стало чуть иным, как в ходе сообщения, когда из-за поворота идёт кто-то, кого ещё не видно, но уже чувствуешь. Корнилов лежал. Слушал. Может, ветер в щели. Может, тяга. Может — нет.
И — шёпот.
Не сразу. Сначала — ничего, просто тишина, та же, и капля, и кашель. Потом — на самом дне, под всеми звуками, как будто из-под земли или из-за стенки, из того блиндажа, где никого нет, из пустого, из заколоченного после Семёнова: шёпот. Тихий, ровный, неразборчивый. Не слова — интонация. Ласковая. Как мать напевает перед сном, как — нет. Не мать. Другое. Но звала — так же.
Корнилов лежал. Не двинулся. Рука на кресте — сжал. Тёплый. Тёплый — и Корнилов держал, и слушал, и шёпот тёк из-за стенки, ровный, мягкий, и звал, и Корнилов не вставал, и не шёл, и не открывал дверь пустого блиндажа, потому что знал: там никого. И потому что знал: если откроет — может, будет кто-то.
Шёпот прекратился. Как обрезало — был и не стал.